Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

джунгли, то, во всяком случае, густой лес, это точно. Он хорошо помнит. А теперь хворостинки не осталось. Помрачнел учитель. «Да где ж это я? Куда забрел? Никого о своем приезде не уведомил. Еще вопрос, как меня встретят, признает ли кто-нибудь из оставшихся в живых?» Странно, что он об этом раньше не подумал. Возвращение в село представлялось ему делом самым заурядным. Люди те же, те же места. Что тут могло измениться? Правда, война пронеслась над Думаковацем, но она пронеслась над всем миром. Появились новые люди, но и из стариков, надо думать, остался кто-то, кто помнит его. А если никого не осталось, что ж, переночует, а назавтра восвояси отправится. Небольшая приятная прогулка. Ради этого тоже стоило съездить. А может, лучше сразу назад повернуть? Постоит на развилке, подождет автобус, проголосует и все. Вечером дома.

И он в растерянности стер пот со лба.

Ладно, раз он здесь, взберется на гребень и спокойно осмотрится. Этого, и крайней мере, ему никто не запретит. Что ему стоит! Все-таки из такой дали притащился! И мечту свою исполнит. Домишки темные, точно наседки, село в увале. Что он, должен отчет кому-то давать, кто он такой и по какому дурацкому поводу ехал сюда? Не должен.

Трава желтая. Клочковатая, жухлая. Камень раскалился. Цепкий вьюн путается в ногах. Идти мешает. Спотыкается учитель. Ковыляет кое-как. Отвык от долгой ходьбы. Утомился. Вдалеке притулилось к склону сельцо. Два-три домика. Жара. Солнце бьет прямо в темя. В висках стучит. Голо кругом, а когда-то здесь был лес (если память ему не изменяет). Чаща. Сосны, буки. Дорога вилась. Шумела где-то рядом вода, такая студеная, что от нее сводило зубы. Где они, эти тенистые прохладные овражки? Может, все это ему во сне привиделось. Не сбился ли он с пути? Места здесь совсем другие. Лысый камень в лишайнике. Удивительно. Удивительно и невероятно. Голо, безобразно. Пепелище какое-то. Будто пожар и засуха прошли по этому краю, все выровняли, засыпали, ручьи высохли.

Еще несколько шагов.

Вот она вершина!

Сердце бьется. Отдает в горле, во всем теле. Гудит колоколом.

Сейчас он увидит село, заветное свое, из снов.

Пустая долина увала… возможно ли это? Бесплодная спекшаяся корка земли на склонах, где некогда стояли дома.

Но где село? Куда оно девалось? Куда он попал? Где сливы и яблони в цвету? Ряды домов, сосен?

Он в ужасе задыхается.

В глазах темнеет.

Возможно ли? Домики под соломой и дранкой, цинковая кровля школы, сверкающая в лучах солнца, так что слепит глаза, где это все?

Ни следа, ничего.

Что делать? Кого спросить?

Вокруг ни души. Ни человека, ни птицы, ни голоса.

Страх его обуял.

Страх, что он заблудился и обратного пути ему нет. Проклятое какое-то место. А может быть, ему так на роду написано, чтобы он сдох здесь от его растерзали дикие звери?

Он оглянулся.

Бежать?

Ноги ватные, подгибаются.

И снова он обвел взглядом окрестность. Ни души, бескрайняя пустыня.

Надо поскорей к дороге. Там не так жутко. А может его кто-то выслеживает. Говорят, бандиты подстерегут так путников, ограбят и убьют. И трупа потом не найдешь. Да и где тут его найдешь, в этом медвежьем углу? Так и пропадешь за несколько сотенных.

Он уже собрался припустить вниз, как вдруг увидел женщину, тянущую за недоуздок клячу. На сердце у него отлегло. Женщина. Молодка. Женщина зла не причинит. Статная, гибкая. Лицо платком прикрыто. Глаза живые. Грызет узел платка. По бокам клячи болтаются переметные сумки. С базара возвращается баба.

— Добрый день, милая. Какое счастье, что ты мне на пути попалась. Хочу спросить тебя.

— Добрый день и тебе, — ответила женщина, глядя ему в ноги.

Лошадка остановилась и, отмахиваясь мордой и хвостом от слепней, стала щипать траву.

— Скажи-ка… это дорога на Думаковац ведет? Если ты слышала про такой?

— Вела, — сказала женщина, — дай бог тебе здоровья, раз ты об этом спрашиваешь.

— Как это: вела?

— Сейчас не ведет. Нет больше Думаковаца. Был да сплыл. Как поезд. Ушел, и нет его. На веки вечные.

— Не пойму я… как это? — заикаясь, спросил учитель.

— А так. Как ты слышал. Нет больше Думаковаца, и следа не осталось. Вон, видишь! Унесло его время, поглотила земля. Ничего не поделаешь. Покойника не воскресишь!

Учителя прошибла испарина. Уж не сон ли это? Где-то он стоит с какой-то странной женщиной, беззвучно рассказывающей ему какие-то непонятные вещи. Этого не было, но, кажется, будет. Безумие какое-то.

Женщина отогнала конягу и села. Подобрала под себя ноги.

— Так вот, послушай, раз спрашиваешь. Было это село на зависть. Далеко его знали. Наполовину нашей веры, наполовину мусульманское. Не бог весть какое богатое, но жили ничего себе. Потом на беду война началась. Взбаламутился народ. Люди видные в тень ушли. Вперед вылезли баламуты и скандалисты. Отыгрываться начали. Зло вымещать. Бучу поднимать. Да поначалу попусту. Люди их старались избегать. Из мусульман ходжа, по имени Дурмиша, больше всех из кожи вон лез. Недомерок вот этакий, как говорится, от горшка два вершка. Хлипкий, из ума выжил, можно сказать. А до смерти любил толстых баб. Три жены у него было. И все ему мало. Совсем из ума выжил. Четвертую привел, толще первых двух. И тут положил он глаз на одну нашу деваху, богатыршу прямо. Дивчину спрятали. Поначалу как-то еще этого ходжу обуздывали. Умные люди друг друга покрывали. Но тут из наших как на грех вылез Рабрен, сын того Рабрена, что пчел разводил. Гад паршивый, паразит. Наши, и в первую очередь его отец, одергивали его, а он знай глотку дерет, надрывается. Началась тут заваруха. Неизвестно, кто первый руку поднял. Кровь пролилась. Ходжа усташей привел, Рабрен — четников, сербов каких-то, рачичевцев[49]. Вспыхнули дома. С обеих сторон села. Вопли, головешки. Мусульмане кинулись сараевской дорогой. Усташи оцепили село, и начался погром. Проживи я еще сто лет, — не забуду той ночи! Так и перебили друг друга.

Тишина.

Только заржала коняга.

Злое, хмурое лето гудит в высоте, прожигает камень насквозь.

Тягостно.

— И что же, никто не вернулся сюда… после освобождения?

— Как не вернулся, вернулся, да куда денешься. Пустошь. Пожарище. Никому это не по душе. Все и разбрелись кто куда. Гиблое место.

— Да, — отозвался печально учитель.

И коротко рассказал ей, кто он и зачем приехал сюда.

А встретили его камень, пустошь. Все снесено. Ничего не осталось.

(Еще одна история наших праотцов. Еще одна. И столь похожая на остальные. Будет ли когда-нибудь конец этим нашим историям из