Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Йа?

— Йа, йа, цвай персона. Чисто, ганц[47] чисто!

— Фра-а-анц! Франц! — закричала рыжая.

Старуха Лукре заполучила солидных гостей. Господин кумекает по-нашему. И она повела их в свою комнату на Тесной улице.

Она отперла дверь и вошла первая. Повернулась, чтоб пропустить гостей, и обмерла: у входа стоял Халлер! Стоял и хмурился. Старуха Лукре онемела и съежилась в темноте. Рыжая вначале подталкивала мужа, потом протиснулась первой и вошла. За ней проковыляла по деревянным ступенькам старуха Лукре. Она показала рыжей гостиную и проворно вернулась, чтоб снять со стены над комодом фотографию сына. Дрожащими руками разорила дорогой алтарь. В страхе. Быстро, быстро положила фотографию на комод лицом вниз.

— Фра-а-анц! Франц! — весело звала мужа рыжая. Она решила, что ему не понравился невзрачный вход, а комната оказалась вполне подходящей.

Господин, что кумекал по-нашему, спокойно поднимался по скрипучей лестнице. Старуха Лукре униженно засуетилась, крутясь возле старинной черешневой качалки, показывая, куда пройти.

— Вот сюда, устраивайтесь.

Со лба Франца Халлера сошли морщины. Он поставил чемоданы на верхнюю ступеньку, сунул руки в карманы, широко расставил ноги и задумался. Из комнаты доносился грохот большого майоликового умывальника. Рыжая громко икнула и захохотала.

Франц пристально смотрел на светлый четырехугольник над комодом и, выпятив губы, молчал. Он только собрался вытереть пот со лба, как появилась старуха Лукре.

— Я бы вам чемоданы…

— Нет. Йа. Спасибо, — сказал Франц Халлер, не шелохнувшись.

Старуха натянуто улыбалась предупредительной и виноватой улыбкой. Узенькой спиной она загородила то место на комоде, перед которым только что возилась так торопливо, и заговорила про жару, про солнце и про тех, кто может купаться. Но гость стоял неподвижно, глядя прямо на нее, и по неотрывному взгляду можно было понять, что он ее не слушает. Губы его невольно складывались в какую-то неясную давнюю ухмылку.

Старуха в полном смятении молчала. Опершись локтем на комод, смущенная, как девушка, тонкими восковыми пальцами ковыряла выщербленный угол.

— Ву…ко…тич? — произнес Халлер.

Она вздрогнула и быстро спрятала руки в складках юбки.

— Верно… мы… я — Вукотич. По покойному мужу…

— Сандро! — заключил Халлер, больше не сомневаясь в своей памяти.

— Да, это был наш сын, верно. Я, простите… так случилось…

Халлер поднял чемодан с таким видом, будто внутри был свинец, и велел рыжей отворить ему дверь.

Могла ли старуха Лукре знать? Могла ли знать, что не покарал их господь, что те, кто сдирал с людей кожу, снова появятся здесь? Старуха Лукре не могла этого знать. Не могла она знать, что убийца, живой и невредимый, не боясь мести, придет смущать покой матери. До сих пор вся ее месть выражалась в проклятиях, она думала, что Халлер не посмеет приехать сюда на отдых. Вероятно, старуха Лукре думала правильно. Но она ошиблась.

Поэтому вечером она крадучись выскользнула из собственного дома. Она решила бросить гостей — будь что будет! А перед тем как выскользнуть, увидела, как тот, с кем она не могла оставаться под одной крышей, берет фотографию — фотографию, которую она в замешательстве забыла на комоде. По ней видно было, что Сандро мертв. Она была мутной и пятнистой, темной и холодной, подернутой дымкой тумана, какая обычно появляется на увеличенных фотографиях умерших. Халлер кивнул старухе Лукре:

— Большой, большой, большой коммунист! Госпожа Вукотич всегда плакать? Да?

Но она уже стояла на ступеньках, накинув черную шаль, хотя вечер обещал быть душным. Это означало, что она уходит. Она молчала, ибо отказывала в гостеприимстве.

К соседке она прибежала, запыхавшись, в слезах:

— Сестрица, черта я взяла к себе в дом! Глазам бы моим его не видеть, спрячь меня, сестрица!

Как? Как могло случиться, что он приехал? Да как же это может быть? Старуха Лукре убежала из собственного дома, откуда никогда еще не убегала! Он и его жена, как черти, покраснели от ее проклятий! Старуха Лукре не сомневалась, что это ее месть сделала их такими. Как была бы она счастлива, если бы бог сам мстил и мир не нуждался бы в ее проклятиях! Да, это настоящие черти! Старуха Лукре могла бы удовлетвориться тем, что они превратились в чертей, но ей было приятно и то, что гости не найдут воды в умывальнике, что им придется самим выливать горшок и самим стелить постель. Вот так, теперь они ничего не могут! Ни приказать, ни позвать, ни попросить… а она вот здесь, рядышком, у соседки! Можно так сделать? Черт побери, можно! Господи помилуй, можно, можно! С чертями иначе и нельзя! И кто бы подумал такое, когда у тебя только и есть, что комната, на которой зарабатываешь на жизнь!

Соседка взяла четки, Трижды вместе с нашей Лукре помолимся. Три молитвы прочтем. Во имя и во имя печали, во имя славы. Ибо не бывает такого и быть не может. Не может быть, чтобы Франц Халлер взял да и приехал на Оток! И что как раз сейчас он здесь. Старуха Лукре чуть не обезумела от горя, да и стара уж она, бедная! И надо же, чтобы в дом к ней приехал именно он! Нет, такого поистине быть не может!

Не полегчало старухе Лукре от сокрушенной молитвы, а соседка все старалась отвратить ее от безумия: «Обе мы старые, и обеих нас небо карает. Творить надо, пречистая дева, дела милосердные, а не мечтать о мщении, а то черти привидятся… во веки веков…»

Завернулась старуха Лукре в шаль и побежала. А там на Тесной улице, в доме старухи Лукре, в самом деле никого не оказалось. И только когда она пошла просить прощения у своего Сандро, увидела на комоде под вновь перевернутой лицом вверх фотографией сына крупную ассигнацию. Ведь иностранцы сюда приезжают щедрые. Великодушные, как победители.

Но впервые в жизни не знала старуха Лукре, что ей делать с деньгами.

Перевод с хорватскосербского А. Романенко.

Ристо Трифкович

САГА О ДУМАКОВАЦЕ

(Еще одна старая история)

«Эх, мне бы мои молодые годочки, уж я бы маху не дал».

И еще:

«Мне бы хоть разок еще Думаковац увидеть, а там хоть помирай! С богом!»

Таков постоянный рефрен сентиментальных излияний и сетований престарелого учителя Галиба У., когда он хватит лишнего. С годами он все чаще возвращается к этой мысли: поехать в Думаковац. Жизнь его замкнулась прискучившим кругом: школа, дом, закусочная на углу, гипертония, жена, дети, заботы, ну и вот стопочку иной раз пропустить и под нее потолковать. Вроде как сейчас.