Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Ехать, надо ехать. И будь что будет. Пусть хоть назад не вернется. Чего он тут забыл? Жалеть ему не о чем. Если приглянется ему там да подфартит, так он и насовсем осядет. Будет слоняться по улицам, как бывало, таких же старых сморчков, как он сам, навещать, минувшие времена вспоминать, потягивая водочку и закусывая чем бог послал. Раскинешься себе поудобнее и сумерничаешь. Чего лучше? Уносишься мыслями вдаль. Да и что суетиться напрасно — чему суждено быть, то и без тебя свершится. По крайней мере, вовремя с дороги уберешься. Только и всего. Душе передышку дашь, пусть хоть перед смертью порадуется. Отдохнешь. Благодатью и свободой насладишься. Упьешься красотой. Земной, нашей. Загробной еще по горло будешь сыт! Воздухом надышишься. Напьешься им, как парным молоком. По росе босым походишь. Проветришь легкие, отравленные выхлопными газами, гарью и прочим разным смрадом. Ощутишь биение земли, услышишь, как оно отдается у тебя в крови. По крайней мере, свет какой-то перед глазами забрезжит, надежда на что-то прекрасное, пусть и несбыточное, все равно. Кажется, заново бы родился, а точнее, как говорится, переродился.

Печальные, хмельные мечты. Но все равно — пусть каждый знает, что Думаковац — неповторимый и единственный на свете. В увале стоит, сливы побелены, в цвету, яблони сгибаются под тяжестью плодов. Ветви клейкие. Бездонная высь неба, сверкающая и голубая. Глаза болят от ее беспредельных просторов. Легкий ветерок в ветвях. Прислушаешься. Птица поет. Зелень, подобно чайному настою, источает горький аромат. Природа ластится ко тебе, склоняется, предлагает себя. Возьми меня. Приляг, зовет земля, трава, вытянись, расслабься. На свете живешь только раз. И садовые деревья как будто бы зовут селиться с ними, сплестись. Или это только кажется? Словно бы они подмигивают лукаво. Быть той былинкой, которую ты грызешь, тем деревом, к которому ты прислонился, тем небом, прозрачным и безграничным, в котором ты растворяешься, быть свободным, принадлежать себе и никому больше, есть ли — спрашиваешь ты себя, — есть ли что-нибудь на земле сладостнее и благороднее этого? Если есть, — чему ты не веришь, — пусть тебе назовут, что это такое, пусть тебе укажут пальцем. В городе и ракия мутная, ненатуральная, разведенная. «Лучше думаковацкой нет в мире ракии, это я вам говорю. Нет, такой вы не пробовали во веки веков! Это я вам точно заявляю. Я. Учитель Галиб. Насквозь продирает, а голова чистая».

(Знакомые воспоминания молодости. Еще одна не новая сентиментальная история. Мы пропускаем ее мимо ушей. А почему? По какой причине? Пусть сказываются старые истории, пока есть еще старые люди, которые их помнят, убогие старики и древние села, когда-то породившие нас. Ведь эти истории рассказывает сама жизнь.)

С Думаковацем его связывали воспоминания, молодость, первые радости, лучшие годы: вступление в самостоятельную жизнь, начало работы учителем. Едва отгромыхала война, как он уже с наскоро собранной котомкой за плечами новоиспеченным учителем входил в Думаковац, под вечер, на исходе дня, безбородый, с головой, набитой идеями о том, как он двинется в народ и совершится чудо. Чуда, как и следовало ожидать, не совершилось. Думаковац пленил его своей размеренной основательностью, по-крестьянски медлительный и обтекаемый, кряжистый, корявый, исконный, недоступный пониманию, чужой и вместе с тем близкий и неповторимый. Во всяком случае, сердце его осталось там, с теми людьми. Он оказался среди своих. Как в родном доме. Куда бы ни занесла его потом судьба, где бы ни пришлось ему плутать, Думаковац всегда оставался для него родным домом, пристанищем, в которое он рано или поздно возвратится. Чтобы обрести покой. Пчел разводить. Жениться. Когда выдохнется, устанет. Перестанет гнаться за успехом в этой дурацкой чехарде, называемой жизнью. Один только Думаковац стоит от всего в стороне, ни к чему не причастный, обособленный. Несбывшаяся, прекрасная мечта.

«Нет, дай только через годок-другой на пенсию выйду, — сотрясал он воздух угрозами, входя во вторую фазу своего невинного и простодушного фантазирования, — получу первую пенсию — и сразу же в Думаковец налажусь, сам господь бог меня не остановит, уж это я вам говорю!»

«Езжай, пожалуйста, кто тебя держит, — с вымученной покорностью отзывается его жена, сытая по горло его праздной болтовней, которой он словно бы мстил ей за их долгую, безрадостную, убогую жизнь, — отправляйся, кто тебя держит, иди хоть сейчас».

Эта ее показная уступчивость особенно его раздражала и бесила. Ясно, что кроется за этим: мол, все это пустая брехня, старческое бахвальство, ничего в своей жизни ты совершить больше не в силах. Занудное старческое брюзжание — единственное, что ему еще осталось. Самое ужасное, он и сам был убежден, что напрасно сотрясает воздух, время безвозвратно утеряно, потому-то и злится на жену. Она совершенно права. Он — жалкий безвольный тюфяк, не способный от дома отойти ни на шаг, только языком молоть горазд.

«А вот и уйду, уйду! — давился он словами и шипел, задыхаясь от бешенства. — Назло тебе, всем вам назло Уйду. Подыхайте тут без меня!»

А они смеются над ним.

Старческие выходки. Бред.

И тем самым еще больше растравляют.

Являвшиеся ему в алкогольных парах мечты о поездке в Думаковац, с течением времени ставшие для домашних неким неизбежным злом, жупелом, столь же безвредным, как и сама авантюра, которой никогда не дано осуществиться, были для него спасительной отдушиной, бегством от несносных дрязг и тягот повседневности, отравлявших его существование. Он прихварывал, должен был соблюдать диету, не пить. Дети скверно учились, еле дотягивая до конца. Жена расплылась и погрузнела. Угрозами своими поехать в Думаковац он как бы мстил всему этому и в первую очередь себе, своему бессилию как-нибудь изменить свою жизнь. Жалкое прозябание. А одно время он даже был доволен. Другим еще хуже пришлось. Те и вовсе загнулись, нет их уже. Состояния имели, а где их состояния теперь? Талантами блистали, а помогли ли им таланты? Он, по крайней мере, вылез из инфаркта. Еще годок-другой, а там, глядишь, и пенсия. Ничего не приобрел, но, по крайней мере, и не потерял. Остался при своих. Думаковац превратился для него в манию, несбывшуюся грезу погубленной жизни. Одну из тысяч подобных. С жаром, со сладострастием, как бы бросая вызов всему свету, перебирал он подробности своей поездки. А все как будто сговорились помешать ему. Он и мечта о Думаковаце были по одну сторону черты, — всё остальное и все остальные — по другую. «Чья возьмет, кто пересилит? Увидим, даст бог здоровья!» Жена подтрунивает, дети надсмехаются. «Да заткнись же ты, старый, ты нам плешь проел своей дырой, и как только тебе еще не надоело одно и то же