Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

На палках колышутся крестьянские гуни — старые и новые; при порыве ветра они надуваются и взмахивают пустыми рукавами. Гуни порыжевшие, мятые, с многочисленными заплатами; в заплатах зернышки крупы, мука и запах навоза — несут мертвых мужиков.

К длинной доске прибита белая рубашка; у ворота повязан теплый шарф, сверху каракулевая шапка. Это Миле — первый кавалер на селе.

Рядом шагает крестьянин и несет рубанок, то и дело поднимая его над головой, — так держат голубку перед тем, как выпустить ее. Это рубанок Мичи, столяра. Он мастерил столы и деревенские двуспальные кровати.

За знаменьем умерших идут родные и оставшиеся в живых односельчане. Старухи шамкают беззубыми ртами, шепчут молитвы; щурят маленькие глазки; из их сухих тел уже ничего не выжмешь — даже слез нет; глаза воспаленные, красные, как у индюшек.

Замыкает шествие верхом на осле дурачок Перча. Из села он пошел со страху, испугался одиночества. Перча машет пилоткой, ловит воздух, словно хочет зачерпнуть тумана. Утомили его безуспешные усилия, он скрестил руки и плюет через ослиные уши. Потом косо уставился на трубы, а ноги знай себе болтаются под ослиным брюхом.

III

Тишина на кладбище. Спокойны камень, земля и снег. Ни ветерка меж могильных плит.

Вдруг раздались семнадцать тупых ударов. Потом еще раз и еще, разом все семнадцать. А затем удары посыпались разрозненно, как выстрелы; пищит вязкая земля, вонзаются кресты.

Все стихло, кладбище сразу растянулось, выросло; на дальнем косогоре — купа новых крестов.

Заголосила первая женщина:

— Ой, сынок, никто не узнает…

Женщины полегли возле крестов, мужчины стоят без шапок и изредка крестятся. Иеремия обходит могилу за могилой, благословляет своей железякой и произносит одно слово: «Аминь».

Женщины поют гнусаво, вполголоса, но стоит одной из них вскрикнуть и запричитать — другие сразу умолкают; потом опять тихо жужжит и шелестит погребальный хор возле крестов, словно женщины сговариваются о чем-то между собой. Причитания и проклятия ползут по кладбищу:

— Проклятые злодеи!

— Чтоб не знать вам радости под солнцем!

— Чтоб земля у вас не родила!

— Чтоб в песок земля превратилась!

— Чтоб пали на ваши головы муки наши!

— Аминь!

Стоны наполняют кладбище. Мужчины молчат, опустив головы, лишь изредка вторят отдельным словам проклятий. Переминаются с ноги на ногу, ищут дела, хотя крест уже давно и прочно вбит и могила окопана.

Торговец Василий прислал ладан.

Пусть разливается святой аромат.

Ладан закладывают в глиняные кадила, окуривают могилы, разломленные лепешки, жареных цыплят, вино; ладан щекочет в носу, чуть-чуть щиплет глаза и вливает новые силы в женщин.

— Проклятые злодеи!

— Да покроются ваши головы чирьями!

— Да отсохнут ваши руки!

— Пусть сохнет все у вас под руками!

— Да прожжет вам солнце голову! Чтоб все у вас сгорело!

— Пусть не будет у вас воды! Ни реки, ни родника!

— Чтоб вечно вам ходить по камням!

— Аминь!

Дурачок Перча по-прежнему на осле. Опустил ноги, рваные опанки касаются снега. Кто-то угостил убогого, и его жидкая, замазанная салом бороденка блестит. Шапку он больше не снимает, замерз на своем ишаке; таращится на людей, на белые кресты, будто только что с неба свалился.

Джека, восковщик, прислал свечей.

— Брось, дети не пьют ракии.

Мальчик разносит свечи; зажигает новые.

Кресты снизу закоптели и почернели, словно их захватали грязными пальцами. Пахнет растопленным воском и пролитой ракией. Женщины утираются платками; свечи постепенно догорают; на могилах желтеет множество светящихся огарков.

Все прижалось к земле, чернеют на снегу люди, в воздухе стоит запах ладана и догорающих свечей. С дубов осыпается снег, летит людям за шиворот. Крестьяне равнодушно стряхивают его и не отрываясь глядят на кресты.

Женщины устали от причитаний. Иссякли проклятия, не осталось слов для мертвых. Уронили головы на кресты, стонут, шепчут последние молитвы.

Иеремия обошел все могилы. И крестьяне, разбившись на группы, расходятся с кладбища. Возвращаются не по дороге — прямиком через заснеженные поля шагают к своим вязам.

Перча на осле остался один. Осел заревел на опустевшем кладбище. И только тогда, пораскинув своим скудным умишком, дурачок решил двинуться в город.

По середине пустой улицы едет Перча. Он снова начал было черпать туман шапкой, но холодно, и дурачок по самые глаза натянул ее на голову.

Немцы усилили караул перед комендатурой. Перча, сытый, размякший, уставился на солдат, изредка вытирая рукой сопли.

Перевод с сербскохорватского Т. Поповой.

Слободан Новак

ПОМОЛИМСЯ И ПОДУМАЕМ…

СТАРУХА ЛУКРЕ НЕ ЗНАЛА, ЧТО ЕЙ ДЕЛАТЬ С ДЕНЬГАМИ

Такое впечатление создается, что всем уже все простилось и что о войне позабыли. Словно бы кто-то, самый израненный и самый великодушный, приказал: «Я простил, позабудьте и вы!» Словно победитель иначе не может. И словно так легче жить.

Такое создается впечатление. Старуха Лукре снова встречает на берегу иностранных гостей, повторяя одно и то же: «Комната, комната, циммер, комната!» И она вовсе не победительница и не иностранка, она — сухонькая старушка с толстыми веригами святого францисканского ордена под платьем. И праведница. Маленькая старушонка, которую никто никогда не спрашивал, забыла ли она, что немцы с единственного ее сына содрали кожу, вздернули его на мачту и возили по всему заливу. И если бы старуха Лукре вздумала кого-то прощать, она должна была бы прощать вот этих, здешних, кто заманил ее парня на свою сторону и кто теперь всякий день мозолил ей глаза. А немцев-то послала держава, и была война, и когда война закончилась, они убрались восвояси, потому что бог их наказал, а старуха Лукре прокляла.

Как же старухе Лукре не встречать и не принимать гостей, если она, бедняга, одна и у нее есть комната, которая дает ей возможность заработать на жизнь? На берегу все уже сдают комнаты немцам, даже самые злопамятные. И косоглазый старик, что еще до войны, тайком из-за притворенной ставни, окропил крестный ход водичкой из ночного горшка. И Эрминия, что плюнула в лицо преосвященному епископу Златаричу. Да, плюнула! Прямо под нос! — так что казалось, будто у него под носом сопли. В руках он держал огромный букет гвоздик и даже утереться не мог. И теперь вместе со своими язычниками эта самая Эрминия, опоганившая преосвященного и весь мир своей ядовитой слюной, громче всех кричит на молу: «Комната, комната, циммер, комната!»

— Комната, комната, циммер, комната! — выкрикнула погромче и старуха Лукре.

Господи боже мой, как снова красиво расцвечены корабли! И снова морские прогулки. И снова люди предлагают комнаты и продают мороженое.

— Циммер? — обратилась к старухе Лукре рыжая дама.