Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Все имеет конец. Есть конец и у длинной, узкой улицы с двумя рядами старых, похожих друг на друга домишек. Телега сворачивает за последний дом, оставляя за собой тупой перестук колес и подков. Постепенно он замирает, на улице воцаряется знойная, глухая тишина.

На мостовой лежит мертвый кузнечик, наколотый иголкой на щепку. Найдет его ребенок и с радостью откроет новый для себя мир. А не найдет — насекомое пристанет к подошве прохожего…

Перевод с македонского Ю. Беляевой.

Блаже Конеский

ХОД

Несколько ходов назад молодой партнер предложил ничью, но мастер лишь покачал головой. Он не принял предложения не потому, что в равной позиции видел скрытое преимущество для себя, а просто пол-очка ему ничего не давали: эта партия — последняя в полуфинале, и лишь в том случае, если он ее выигрывал, если он получал сегодня вечером очко, он выходил в финал первенства страны. Ему нужно было сделать еще один маленький шаг, чтобы подняться на последнюю ступеньку.

А как важна для него и необходима эта победа! Вот уже третий год он тщетно пытается перешагнуть порог финала. На матчах он почти уже не встречал никого из тех, с кем начинал свою шахматную карьеру. Некоторые добились международной известности, некоторые отступили или комментируют чужие партии в шахматных рубриках (это критики). Да, есть один такой и на этом турнире, но он судья. А сражался он теперь только с молодежью, иногда чуть ли не с детьми, гимназистами, беззаботными и нагловатыми, иронизирующими над тем, что он не может преодолеть свою слабость и продолжает хранить важный вид, невзирая на то, что они, представители нового поколения, уже превзошли его и оставили далеко позади в этой шахматной гонке.

Он никому не признался бы в этом, но временами его охватывал настоящий ужас от боязни отстать. Собственно, самое это чувство для него не ново, однажды он уже испытал этот ужас, но теперь его вызвала новая причина, Студентом он принимал участие в большой антиправительственной демонстрации. Когда полиция стала разгонять демонстрантов, он очутился в первых рядах убегавших. Но он был хилый и истощенный и все больше отставал. Он уже не различал человеческих лиц и видел только, как его обгоняло множество ног, порой грубо преграждавших ему дорогу, а он все отставал и отставал. Быстрота этих ног, пробегающих мимо, отзывалась в нем жутким страхом и порождала ужас, что еще немного — и он отстанет от всех, окажется в одиночестве и станет самым заметным среди бегущих.

Никому, мы сказали, не поведал бы он глубины своего страдания. То, что знали другие, разумелось само собой: он стремится к определенному реваншу, что, в общем, естественно и понятно. На двух последних турнирах ему это не удалось, он остался внизу таблицы, в нижней палате, как говорят иногда в шутку. Шахматные комментаторы коротко констатировали, что он не в состоянии обрести былую форму, начинает довольно хорошо, но быстро утомляется, умудряется загубить даже выигрышную позицию, что ему не хватает сил продержаться до финиша. В этих оценках все было верно, и он никого ни в чем не мог упрекнуть. Его мучило другое: насмешливые взгляды молодежи, которые он ощущал даже за своей спиной, когда он бесконечно долго думал, как выйти из ситуации, из которой выхода не было. Еще больше мучили его общие рассуждения в шахматной печати, где не упоминались имена, но говорилось, к примеру, о том, что звание мастера не должно даваться пожизненно, что необходимо через определенные промежутки времени подтверждать его реальными достижениями в турнирных встречах, ибо — отмечалось — есть мастера, для которых присвоение звания означает и конец их развития. Титул мастера — это не то же, что титул графа.

Он понимал, в какой значительной степени все это относится и к нему. Он мысленно видел, как иллюстрацию к этим фразам, скобки, в которых фигурирует и его фамилия рядом с фамилиями еще нескольких собратьев по несчастью. Может быть, те спокойно принимают удар, отмахиваются: мол, все равно, но он с этим не может смириться, он страдает, потому что шахматами он занимался не между делом, это было не преходящим увлечением молодости, а призванием, которому он сознательно отдавал все свои силы. Надежды на жизненный успех у него тоже были связаны с шахматами.

Еще студентом он добился звания мастера, но, откладывая со дня на день, он так и не сдал всех экзаменов за юридический факультет несмотря на то, что у него уже выработалась привычка хорошо учиться. Другое поприще казалось ему тогда более заманчивым. На первый взгляд, это поприще невелико и для непосвященных не имеет большого смысла — шестьдесят четыре черно-белых поля на доске, которую можно носить под мышкой. Но оно открывало путь в мир чудеснейших переживаний, где, как в настоящем мире, требуется постоянно проявлять силу, но не грубую и будничную, а в возвышенной и благородной жизни духа. Мастера не тревожило, что победы в этом мире — это чистейшая иллюзия, так как знал, что, если хорошенько вдуматься, к этому сводятся и многие дела, которые считаются важными и которым безраздельно посвящают себя серьезные люди. Он разделял убеждение, все еще недостаточно обоснованное и малопризнанное, что шахматы — это искусство и служить ему — значит испытывать тот восторг, а порой — те мучения, которые неизменно приносят с собой служение возвышенному духу.

Но следует подчеркнуть, что, наряду со стремлением к чисто духовным переживаниям, существуют и иные мотивы, куда более прозаические, — мечты о земной славе, которая обеспечивала бы ему красивую, веселую и интересную жизнь. Естественно, что и в случае с нашим мастером эти мотивы играли немаловажную роль. Бедный студент, привыкший к повседневным лишениям, к благам жизни приобщился именно с помощью шахмат. Матчи обычно проводятся на курортах, в живописных местах, чарующих своей свежестью и красотой, а также обилием всевозможных удовольствий, на которые начинает претендовать и молодой шахматист, хотя все эти блага оплачены чужими деньгами. В зале, на глазах у притихшей публики, он с отсутствующим видом обдумывает ходы или же неторопливо прогуливается между шахматными столиками, наблюдая позиции на других досках с вдумчивым и одухотворенным выражением лица, — и как-то само собой приходит ощущение своей значительности, и время от времени, как будто случайно, он поглядывает на зрителей, чтобы увидеть, какое впечатление он производит.

На курортах, и в особенности на водах,