Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

в столь тяжком злодеянии. Он понимал, что ему надо посмотреть прямо в глаза мстителей и попытаться изобразить негодование и возмущение несправедливым обвинением. Но, пригвожденный к земле, как к своему преступлению, он не мог шевельнуться, не мог на вызов ответить вызовом, тем более что почувствовал на себе потемневший от гнева, пылающий взгляд старосты Марко.

— Люди, позор лежит на всех, пока не раскрыт преступник! И на вашем селе, и на нашем, и на нас — братьях праведника!

Старый Марко встал. Вздохнул. На слова-камни надо и отвечать такими же словами.

— Шила в мешке не утаишь! Кто что делает — для себя делает!

— Пусть сам признается, если он не трус! — загремел старший Видич.

— Он признается, Видич, у нас нет трусов! Признается, он сам себе уготовил судьбу. Лучше самому признаться, чем в руки жандармов попасть…

Йосип выронил мяч и, опустив голову, зашагал на негнущихся ногах. Село — самый страшный судья, он бессилен искупить свою вину перед людьми. Он проходил мимо приросших к месту крестьян, как мимо каменных столбов, которые своей неподвижностью доказывали свою правоту. А он шел, не в силах больше скрывать преступление и не желая носить на себе еще и клеймо труса. Его уход — это признание. На душе у него полегчало. Он пошел живее, силы словно снова начали возвращаться к нему. Он почти побежал, вновь почувствовав в себе брожение той зловещей разрушительной силы, которая неуклонно вела его к гибели.

Влетев в дом, он с порога резанул Смилю уничтожающим взглядом, нещадно стукнул ее по затылку. Она рухнула в темный угол. В опьянении злобы Йосип пнул ее ногой в подреберье.

— Сука! Выдала! Благодари свое брюхо, что ты еще жива.

Йосип попихал в торбу нож, ружье, хлеб и брынзу. Забыв второпях баклагу, он, словно безумный, вымахнул во двор и бросился к ограде.

Когда прибежал Роко, он увидел лишь мелькнувший над оградой черный вихор и ствол кремневки. Тени муки, боли и обреченности избороздили его лицо.

— Все из-за тебя, блудница. Хватит с меня ублюдков! Убирайся, откуда пришла!

Острая, нестерпимая боль пронзила Смилю. Она не сразу сообразила, что удар Йосипа вызвал преждевременные роды. Вторая схватка чуть не лишила ее сознания. Она хотела ползком добраться до постели, но вспомнила слова Роко и его чужой дом. Вся мокрая от пота, с сухими глазами, она сжала зубы и выпрямилась, как деревянное изваяние. Новая судорога свела ее тело, она еле сдержала крик и поняла: пришло ее время. Держась за стены, со спекшимися губами и широко открытыми пустыми глазами, переступила она порог дома Роко и впервые, точно слепая, смело обратила к небу лицо, не пряча от людей ни свою увечную руку, ни свою беременность.

Смиля пошла не к своей разоренной хибаре. Со сведенным судорогой лицом, хотя боль отпустила, она побрела к своему убежищу, к молодому развесистому дубу, к его густой тени — так ребенок, напуганный страшным зрелищем, инстинктивно прячет голову в белую бороду деда. Более чем когда-либо дуб казался ей живым существом, удивительным и бессмертным, которое может, как и село, подать помощь и отказать в ней.

Не прошло и часу с бегства Йосипа, как братья Видичи появились среди каменных оград с заряженными ружьями и пошли по его следу, как ходят на волка. Они знали, что преступник не отважится податься в город, что какое-то время он будет кружить по безлюдным каменистым тропам окрестных гор, не осмеливаясь ни у кого просить воды и убежища.

Даже ночью братья продолжали погоню. Напряженно вслушиваясь в темноту, они без устали шли вперед и вперед, глаза их жарко блестели, им было не до сна и отдыха.

Около полудня, когда солнце пылало, словно смолистая головня, полевой мышью промелькнул перед ними Йосип. Они мгновенно присели. Теперь-то уж они не выпустят его из вида, он в их руках. Братья начали подбираться к нему потихоньку, ползком, ловко перелезая через каменные преграды.

Йосип их не видел. Солнце слепило глаза, горло пересохло, на губах густела пена. Вконец изнуренный, забыв о погоне, он сел на невысокую скалу, слегка покачиваясь и озираясь по сторонам. Воды! Нигде ни капли. В спешке он забыл баклагу. И не так уж его сейчас мучила жажда, но воду все равно надо найти. В село он не пойдет, гордость горца переборет усталость, но воду надо найти, не то жажда изведет его, будь проклята брынза, которую он ел ночью. Пещеры безводны. Он всегда был жаден до воды. В доме Роко ее было вдосталь. И вина. Он пил всласть и вообще жил припеваючи, как сыр в масле катался. Воды! «Молчи, не суши язык!» Он встал и осмотрелся вокруг. Камень, редкие полегшие кусты, духота и пыль, все кругом серо и безжизненно, змея уже дважды линяла, запахи накладывались на запахи. Воды!

Нога его ступила на квадратную плиту, покрытую серым и белым лишайником, помеченную известью. Это крышка пастушьего каменного сосуда, где хранится вода на случай смертельной жажды. Ошеломленный нежданным счастьем, Йосип остановился как зачарованный. Он упал на колени, отбросил в сторону ружье, рывком оттолкнул крышку — на него пахнуло прохладой застоявшейся дождевой воды. В выдолбленном в камне углублении, в левом углу, что поглубже, на грязной тарелке небольшой кружок чистой воды с плавающими в ней двумя мухами. В мгновение ока он вновь почувствовал себя сильным и смелым. Сунув голову в сосуд, он стал лакать, как собака, вода помутнела…

В эту минуту на расстоянии ружейного выстрела напряженно замерли сторожкие тени преследователей. С каменной гряды они хорошо видели приникшего к яме преступника. Старший Видич поднял ружье. Брат хотел было его остановить — пусть напьется! Но высокий Видич уже взял его на мушку: пусть умрет, не утолив жажды! Сквозь мушку он увидел поясницу убийцы брата — полоску обнаженного тела, в которую он и всадит заряд крупной волчьей дроби.

Видич спустил курок, грянул выстрел.

Тело Йосипа скользнуло в жерло каменного сосуда, нога его слегка вздрогнула и застыла.

По каменистому взгорью мелкими волнами катится детский заливистый плач. Может быть, только в эту минуту, а может быть, и в другую, во всякое время дня и ночи, каждый миг. Под одиноким дубом, в его горячей тени, в складках черной Смилиной юбки задохнулся голый окровавленный мальчик. Без сил, чуть живая, Смиля перегрызла пуповину. Боль стала ослабевать, и она, не открывая глаз, улыбнулась. И тут же с ужасом поняла, что ребенок задохнулся оттого, что она позволила себе улыбнуться, что лицо ее на мгновение озарилось малодушной