Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

радостью. Нет, радость — не ее удел. И вдруг уши ее наполняются плачем, в голове стоит детский плач, плачет крона дуба, рыдают каменистые горы, захлебывается от плача раскаленное белое небо…

Перевод с хорватскосербского И. Макаровской.

Славко Яневский

ОДНАЖДЫ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ…

…Из железной клетки живодера раздался дрожащий визг тоски и боли. В летний жаркий день каждый звук, шум, крик рождался с точно определенной целью: тут же умереть, растаять, исчезнуть безвозвратно, не обернувшись ни событием, ни новостью.

А вот то, что не представляет собой ни нового, ни необычного: длинная, узкая улица на окраине города с двумя рядами ветхих, похожих друг на друга домишек, разделенных булыжной мостовой. Слепая кляча равнодушно тащит свою судьбу — старую телегу с клеткой, примитивной и отвратительной, как всякая тюрьма.

Страшный ритм стершихся подков, скрип расшатанных колес. Безразличная ко всему, что происходит вокруг, кляча покорно тащит еще одну судьбу: белого желтоглазого пса, уличного бродягу, безобидного и за решеткой, и на свободе.

Это не все. За клеткой плетется и третья судьба: мальчик с маленьким личиком, сухими губами и мокрыми щеками; ухватившись руками за решетку, он тихо, почти беззвучно хлюпает носом. Залитые слезами глаза неотрывно смотрят на собаку, мальчика не удивляет, что она тоже плачет, плачет своими собачьими слезами, плачет, как плачут люди.

И это не все. Впереди лошади вразвалку шагает четвертая судьба, хозяйка первых трех, — человек средних лет, с длинной палкой в руке. На конце палки петля из проволоки.

Теперь все. Колеса скребут мостовую, мостовая отпихивает их от себя, и все звуки сливаются в монотонную погребальную песню, сдавленную с двух сторон стенами старых домов.

Желтоглазая судьба опять заскулила, мальчик обеспокоенно поднял голову, стиснул сухие губы. Его тонкие пальцы еще крепче вцепились в прутья решетки, ноги онемели. Мальчик слабенький, прутья железные, телега едет дальше — волочит мальчика за собой. Нет, лучше идти самому.

— Белчо!..

Мальчик уверен, что произнес имя собаки. Но он ничего не произнес — ни единого звука. Губы его слиплись, их можно было открыть только ножом. И все же собака услышала. Она поворачивается и подходит к задней решетке. Мальчик ощущает на своей руке прикосновение тупой, влажной морды и приходит в еще большее волнение. Сомнений нет — это слезы, собачьи слезы, но такие же теплые, как его собственные. Человек вразвалку шагает впереди лошади. Временами он оборачивается и, увидев за телегой босые ноги, вздыхает. Вздыхает не от жалости. От усталости, от жары. И продолжает размышлять о своем. Отдать ли башмаки в починку и ходить какое-то время босиком или дождаться, когда они совсем развалятся? Мальчик мешает ему, но прогнать его нет сил.

Дома как близнецы — все старые, облупившиеся, и улице нет конца. Нет, конец есть, всему есть конец, но лошадь еле тащится. А что случится, когда она дотащит клетку до конца улицы? Ничего. Свернет на другую, подобно тому, как человек с палкой в руке, прожив один день, начинает другой.

— Дяденька, отпусти ее, собака моя… — просит наконец мальчик.

Человек, не оборачиваясь, хочет вздохнуть, но вместо этого только шмыгает носом. Горячий воздух обжигает ноздри, дышать нечем. Человек широко открывает рот. Вернуть ему собаку? Что за чепуха? Зачем тогда закон велит ловить и уничтожать собак? И к чему?.. Да, лучше какое-то время походить босиком. Это будет по-хозяйски, башмаки дольше прослужат… Пошел к черту, пацан! Зачем вообще на свете собаки! Ежели была б от них польза — никакого закона бы не было… Да, да, можно и босым походить. Решено. А собаки ни к чему…

Мальчик отрывается от решетки и боязливо приближается к человеку. В его залитых слезами глазах — две судьбы: его и собачья. Если он докажет этому человеку, что Белчо спокойный пес, не кусается, играет с детьми, тот наверняка отпустит собаку. Ну на что ему Белчо, пусть поймает другую собаку, а Белчо отпустит. Ведь Белчо все любят, ни один мальчишка еще не замахнулся на него камнем.

— Дяденька…

— Чего тебе?

— Дяденька, ты только взгляни!

Человек поворачивает к мальчику только глаза. Мальчик просит, но теперь лицо его сухо, оно освещается каким-то внутренним огнем. И чем больше он становится похож на взрослого, тем больше его собеседника охватывает детская недоверчивость.

— Что это такое?

На маленьких худеньких ладошках лежит несколько вещиц: кузнечик, приколотый иголкой к щепке, шелковый шнур, ключик.

— На помойке нашел?

— Нет, не на помойке. Это все новое. А кузнечика поймал в поле.

— Врешь. Поди украл все?

— Да не крал я. Это мое все. И Белчо мой…

Человек продолжает смотреть перед собой. Но в глазах его стоят две прозрачные ладони. И все, что лежит на них, прозрачно — прозрачен кузнечик, прозрачен красный шнур, прозрачен бесцветный ключ. Куда человек ни бросит взгляд, всюду он натыкается на эти ладони — под подковами коня, на старых стенах, перед своими рваными башмаками. Ладони мешают думать, ходить ему босым или нет.

А мальчик глядит на сгорбленную спину человека. Уже не так смело, но еще с надеждой.

— Дяденька…

— Чего тебе?

— Отпусти Белчо.

Человек поворачивает к мальчику только глаза; лицо его невозмутимо и благодушно, как у святого. Мальчик плачет. Пусть плачет, дети любят плакать из-за пустяков, лишь бы пореветь. От слез они растут, а когда вырастают, уже не плачут. Только сердятся, когда видят плачущих детей.

— Дяденька…

— И тебя, шалопай, запереть надо. А ну, марш отсюда.

Мальчик немного отстал. Ему хочется подбежать, повиснуть на уздечке, броситься под телегу. Но он не делает этого. Его мучит жажда. Вот бы вернуться домой и напиться. Но мальчик не уходит. Он шагает за телегой и, слизывая со щек соленые слезы, просит:

— Дядь, а дядь. Хочешь, я принесу тебе черепаху? И рака могу тебе словить.

— Пошел прочь, кому говорю? Не приставай.

— Дома у меня еще краски есть и колокольчик.

— На помойке подобрал?

— Нет, не на помойке.

— Украл?

— Нет, я не крал. Это мое.

— Проваливай. Не серди меня.

— Отпусти Белчо. Хочешь, я тебе и птицу поймаю.

Человек больше его не слушает. И кляча не слушает. И собака. Она уже не скулит. Может, так и должно быть: она едет, а мальчик шагает рядом.

— Дядь, а дядь, у меня ключик есть новый.

Человек не оборачивается. Тяжело оборачиваться в такую жару, тяжело идти — в голове отдается стук колес.

— Дяденька…

Идут четыре судьбы, причудливо связанные между собой. Впереди человек, за ним лошадь тащит клетку с собакой, позади мальчик, прижавшись лицом к решетке.

— Белчо!..

Мальчик ничего не говорит, он плачет,