Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

влетел он во двор и остановился. Совесть его была спокойна. Преступление не погасило в нем страсти, испепеленный ею, он мчался вперед без оглядки, горя сухим пламенем. Сейчас для него все слилось в темной, неистовой жажде мести, борьбы не на живот, а на смерть, во имя себя и против себя.

Вихрем ворвался он в мрачный дом и, не замечая ни полыхания огня в очаге, ни старухи в углу, не слыша ее громкой молитвы, ни мычания коров, ни колокола, ни грома, распахнул дверь Смилиной каморки — пусто, открыл сундук — пустой. Йосип сверкнул глазами: понял. Подтянув ремень, он выбежал, почувствовав на затылке обжигающий взгляд старухи.

В облачной ночи колышутся ветви дуба, крупные капли стучат по листьям. Смилю пробирает дрожь от ветра. Она принаряжена, причесана, вся благоухает. В руке у нее узелок. Поджидая, она грезит, хочет грезить, гроза и непогода ее не пугают. Мечта ее сбудется, она уверена. Дуб разросся, ветви его — пальцы, ее здоровая рука. Ночная бабочка сидит на шелестящей кроне, ствол гудит, ветер с воем впрядает листву в волосы русалки, все живет, дышит…

Вдруг на нее напал страх.

Она прислушалась: мужские шаги, человек бежит, спотыкается, но вот переходит на шаг. В темноте и тумане вырисовывается лицо. Обрадованная, кидается она навстречу, но тут же останавливается как вкопанная, не в силах умерить сердцебиения.

Йосип подходит молча, медленно, безумный и дикий, полный страха и едва сдерживаемой похоти. Спокойным, но сильным движением он вырывает у нее узелок и бросает его на камни. Потом стремительно, до боли прижимает ее к себе.

— Нет… Не надо! — вскрикивает она глухо.

— Все лето мутишь мне кровь! — выдохнул он сдавленным голосом.

— Я Ивана жду… Ивана!..

— Он не придет! Я его убил… из-за тебя!

Внутри у нее все похолодело, на мгновенье она потеряла сознание, качнулась, и он без труда повалил ее на камни, сорвал с нее юбку и впился зубами в ее плечо…

Утро. Над горами корона из черных лохматых туч. Большая вода, покрытая грязной рябью, словно застыла.

Два босых крестьянина вытащили из воды тело Ивана и положили на сбитые доски. Мать Ивана стоит перед ним на коленях, приложив к губам платок, едва слышно причитает. Около нее внуки, черноволосый мальчик и девочка со светлыми косичками. Сноха тихо и робко уговаривает ее подняться.

Склонились над трупом братья Ивана. Худой, костистый и высокий старший брат, стиснув челюсти и скрестив на груди руки, не спускает глаз с мертвого лица юноши. Рядом с ним низкорослый крепыш с орлиным носом и густыми клочковатыми бровями. Прикрыв ладонью сухие, бесслезные глаза, он застыл подле трупа в немом ужасе и печали, вокруг разносится шепот, раздаются тихие голоса:

— Хороший наш…

— Как святой одет…

— Здесь он поскользнулся, на этом склизком камне!

— А почему у него подбит правый глаз? — взревел вдруг старший брат Ивана.

Все умолкли.

— Хворый был. Может, сам утопился?

— Где это видано, чтоб крестьянину жизнь надоела?

— Он ставил себе пиявки. Видишь, разулся!

— А я говорю: погубили его! — снова поднял голос брат Ивана. В его широко раскрытых глазах не было и тени сомнения.

— Я того же мнения, — прошептал второй Видич, обводя взглядом крестьян в поисках поддержки или опровержения, но все горестно повесили головы, не желая бередить свою и чужую рану.

Ивана покрыли шалью матери, шесть пар рук подняли носилки, и безмолвная похоронная процессия двинулась в сторону Нижнего села. Слышались только тихие, идущие из самого сердца причитания матери:

Ушел милый сын за девушкой,

горе, горе твоей матери!

III

Насупленный, томимый подозрением и жаждой мщения, старший Видич не работал, постоянно что-нибудь вертел в руках и смотрел куда-то вдаль. Он не мог простить себе, что отпустил больного Ивана одного. Это был его любимый брат, которого он с малолетства тетешкал и берег как зеницу ока. Иван был хорошим братом, умным, грамотным и спокойным, мать любила его больше всех детей, да и все в округе его любили. Покойный отец поцеловал его перед смертью, и это было строгим наказом братьям беречь и защищать его. Нет, он не утопился. Он знал, что болезнь его неизлечима, но не роптал на судьбу и готов был до конца выдержать ниспосланные ему испытания. Он никому не мешал, напротив, всегда излучал радость, как теперь излучает печаль его безвременная могила.

Второй Видич молча стягивал обручи на бочках. Временами взглядывая на брата, он уже не звал его работать. Брат что-то замышляет, он поможет, ежели понадобится, но ведь, пока живы, нужно жить, а значит, и работать.

Сухая зима стягивает кожу и ломит кости, немеют руки. Жестяной петух на трубе дрожит под напором холодного северного ветра, показывая гребешком Южный крест. Редкие снежинки садятся на тронутые сединой курчавые волосы постаревших братьев.

К усадьбе Видичей подходят двое пастухов в потертых гунях. На одном пестрое солдатское перо. Замешкавшись в воротах, остановились перед братьями и молча устремили на них внимательные взгляды.

Наконец тот, что с пером на шапке, сделал шаг вперед.

— Ваш Иван был не один на Воде… Мы видели еще одного… чернявого… из Верхнего села.

— Как его зовут, знаешь?

— Нет.

— А ты?

— Он глухонемой.

— А ты б узнал его? — Видич дрожал всем телом, скулы ходили ходуном.

Брат схватил его за руку, пытаясь успокоить.

Пастухи переглянулись, парень с рекрутским пером с сомнением пожал плечами, отрицательно мотнул головой и понурился.

— Убили его, убили, я знал это с самого начала! — проревел высокий Видич и, словно давая клятву, поднял глаза к снежному серому небу.

— Успокойся, еще ничего точно не известно…

— Молчи! — гаркнул Видич на брата и быстро зашагал прочь. Пастухи в испуге расступились, давая ему дорогу.

Боян шел мимо кладбища с корзинами на спине. Прикрыв корзинкой голову от ветра, он встал в затишке у побелевшей кладбищенской ограды. Когда чуть стихал очередной порыв ветра, слышались тихий плач и моления. Скоро он различил на одной из могил коленопреклоненную женскую фигуру, узнал Смилю. Быстро сложил корзины у ограды и с печалью и горечью в душе стал пробираться к ней.

Кромешная тьма. Кругом кресты, заросшие могилы, свежевырытые ямы с горками земли по краям. Вьюжное зимнее небо, голые низкие кусты ежевики и терновника треплет завывающий ветер. Качнется порой колокол над воротами кладбища, его тонкий звон — единственный хранитель мертвых.

Смиля, сцепив руки, что-то шепчет сквозь прерывистые рыдания, ветер развевает ее платок, путает волосы.

— Прости, прости меня, мама!

— Смиля!

Девушка испуганно оглянулась. При