Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Высокий парень с нежной, доброй улыбкой на миловидном бледном лице и светлыми вьющимися волосами сидел неподвижно, опустив руки на колени. Удивленная встречей, Смиля подошла к нему тихонько, боясь нарушить его удивительное спокойствие и грезы наяву. Ей нравилось это его спокойствие, его необыкновенно нежная, ласковая улыбка. Она с любопытством смотрела на его руки, державшие дощечку и мел.

— Хочешь учиться? — спросил он тихо, конфузливо улыбаясь, будто предлагая ей что-то очень приятное.

Она вдруг вспомнила про свою увечную руку и о болью спрятала ее за спину.

— Хочешь писать?.. — ласково предложил он и ободряюще кивнул.

Смиля отрицательно замотала головой. Она почувствовала искренность и серьезность предлагаемой ей игры.

— Я знал, что ты откажешься.

— Откуда?

— Никто не хочет учиться со мной.

— Почему?

— Да у меня в легких…

— Что? — спросила она простодушно.

— А что у тебя в легких? — улыбнулся Иван.

— Воздух.

— И кровь… — добавил, мягко улыбаясь, Иван и опустил голову. — Я скоро умру и так никого и не научу!

— Бедный!

— Помнишь, как Роко бил меня?

От изумления глаза у Смили сделались круглыми.

— Ты… «святой»?

Он утвердительно прикрыл глаза.

— Что ты тогда сделала с водой? Я видел тебя.

— Играла у своего деревца, — виновато улыбнулась она.

— Там твоя мама… умерла?

Смиля молча отвела взгляд в сторону. Послышались голоса:

— Смиля-я-я!

— Тебя зовут! — сказал Иван.

— А ты?

— Я останусь. Здесь прохладнее.

— Хочешь хлеба?

— Хочу!

Она выпростала из-под складок юбки кусок черствого хлеба, протянула ему без слов и пошла, поминутно оглядываясь. Глаза ее наполнились нежностью, непонятное смятение охватило ее душу, она испугалась внезапного счастья, такого огромного, что не верилось в его долговечность. Наполняя баклагу, она смотрела на Ивана, а он все время улыбался улыбкой «святого».

Женщины помогли ей взвалить на спину баклагу. Странно, она не чувствовала тяжести. Исполненная благотворности ясного солнечного дня, вся под впечатлением встречи с больным юношей в тени скалы, она не удержалась и еще раз взглянула на него.

Как зачарованная, шла она по каменистой пустыне, не чувствуя усталости. Женщины хвалили ее.

Смиля шла, согнувшись под тяжелой баклагой, и впервые не думала о дубке. Не видела она и скамью из больших каменных плит, которую сложил Боян, не видела и спрятавшегося за листьями самого Бояна. Миновала деревце, словно во сне.

Боян проводил ее изумленным взором. Значит, зря он надеялся, что Смиля по обыкновению присядет отдохнуть на свою скамейку. Нет, он не станет ее окликать. Но желание поговорить с ней пересилило, он раздвинул ветки и увидел, как перед ней, будто из-под земли, вырос Йосип в белой нарядной рубахе; он, как змея, затаился среди камней, ядовитый и коварный; губы пересохли от предвкушения страстных поцелуев.

Смиля вздрогнула, сразу почувствовав неладное, на нее пахнуло терпким запахом потного волосатого тела…

— Ну, девка? — процедил Йосип дрожащим от вожделения голосом. — Не мастак я говорить, да ты сама знаешь, что мне надо…

Смиля в испуге опустила голову. Баклага тянет вниз, спирает дыхание. Взяв себя в руки, она сказала с отчаянием и мольбой:

— Зачем тебе такая калека?

Йосип схватил ее за голый локоть, пальцы его мнут мягкую руку и медленно ползут все выше и выше.

— Выйди вечером! Слышишь?

Смиля задрожала, тщетно пытаясь вырваться из расставленных им силков.

— Буду ждать тебя здесь!

Разнеженный прикосновением к девушке и приняв ее молчание за согласие, Йосип отпустил ее, и она быстро ушла, исчезла с его горящих глаз.

Вдруг Йосип услышал за спиной что-то похожее на рев.

— И я, и я, и я!..

Он резко отскочил, повернувшись на шум. Ветки Смилиного дуба раздвинулись, и в них, будто в раме, показалась голова проказника Бояна.

— И я, и я! — ревел, визжал, насмешничая над Йосипом, Боян. Юноша во что бы то ни стало решил помешать замыслам Йосипа, сорвать их, чего бы это ему ни стоило.

Задетый за живое, Йосип метнулся к дереву и со сдержанной злобой просипел:

— Ты чего?

— И я, и я… буду ждать ее!

Йосип ощерился.

— Вот видишь, — продолжал Боян, хитровато посмеиваясь, — ты уже и рассердился. А как ты разъяришься, если я скажу тебе правду!

— Правду? Какую правду?

— А ну-ка ответь, кто отзывается на рев?

Йосип грозно сверкнул глазами, пошевелил губами, в груди его бушевала буря, он рвался в драку.

— А ты чего здесь делаешь?

— В небо смотрю! — издевательски ответил Боян и ясным взором уставился на Йосипа, считая, что сейчас на него посыплются вопросы один глупее другого, которые он развеет, как дым.

— В небо? — с тихой яростью повторил Йосип.

— Самолет жду.

— Самолет? Зачем?

— Может, что-нибудь из него упадет! — презрительно засмеялся Боян.

— Далеко грешнику до царства небесного. — Йосип сделал надменную гримасу, уверенный, что хоть раз заткнул его за пояс старой пословицей.

— Как и тебе до Смили!

Йосип помрачнел, просипел что-то в бешеной злобе, нагнулся, сгреб камни, захватил полную горсть и изо всех сил, со все большим наслаждением стал бросать их в Бояна: в ноги, в грудь, в голову. Камни свистели, точно стрелы, пущенные из туго натянутой тетивы.

— Сбылась твоя надежда! Получай гостинцы с самолета!

Обдиралась кора Смилиного дуба, падали листья, Йосип беспощадно продолжал швырять острые камни, упиваясь их глухими ударами, когда они поражали цель.

Боян пригибался, прятался за тонкими ветвями. Распятый и безоружный, пригвожденный к божьим качелям, он взвизгивал и наконец, не выдержав, закричал:

— Ты с ума сошел?! Опомнись!

И стал звать на помощь.

Крестьяне услышали его зов. Марко прибежал первым и принялся отгонять Йосипа укорами, бранью, проклятиями. Йосип, довольно осклабясь, пошел прочь, на ходу заправляя в штаны выбившуюся рубаху.

Боян, весь в крови и ранах, с трудом спустился с дерева, сел на каменную скамью, сделанную собственными руками. Темная струйка крови, огибая бровь, стекала на подбородок.

— Убил бы меня, кабы вы не подоспели!

В глазах у него забегали мстительные огоньки. Марко протянул ему руку, но Боян отвел ее, шатаясь, встал сам и, преодолевая жгучую боль, побрел к селу.

Душой Смиля все время была возле прохладных скал, где дорогой ей человек спасался от сжигающего его внутреннего жара. В белых одиноких облаках, плывущих в синем небе, ей виделось предвестие близкого конца. В чувстве, охватившем ее, была обреченность. Печальные глаза ее стали еще больше от залегших вокруг них теней. Все, что не зовется Иваном, ушло в забвение.

Пчелы Роко улетели за новой маткой. Роко чуть не плача бежал за ними, спотыкаясь и катясь кубарем.

— Пришла беда, отворяй ворота, — запричитал он, потеряв их из вида. — Боже милостивый, пошли