Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

лениво переступают ногами и дымятся. Марко следит за их ушами. Как запрядут ушами, учуя село, сразу ускорят ход, соберутся с силами, чтоб поскорей избыть муку и залечь в холодке. Вдали показалось село: свили гнездо в горах, на солнцепеке десяток разбросанных там и сям каменных домишек, лоскутки потрескавшейся земли в долинках, низкорослая редкая пшеница, чахлая кукуруза, кое-где тыква у забора, небольшой запас дождевой воды в водоемах. Лошади бьют хвостами по назойливым мухам, противный запах гнойников раздражает ноздри, цикады свиристят то вблизи, то вдали, словно земля превратилась в огромную свирель, и отверстия, перебираемые зноем, издают звуки. Закрыв глаза и весь размякнув, Марко сидел на тряской телеге. Одна нога свесилась и качалась вровень с поводьями. Как бы усесться поудобнее, куда бы спрятать голову от солнца? До слуха его донеслась тонкая ниточка чьих-то рыданий. Он остановил лошадей, прислушался — плачет ребенок. Привстал на сиденье и, осмотревшись вокруг, заметил черную фигурку. Наскоро закрутив поводья, поставил тормоза, спрыгнул с телеги и побежал.

Всего мгновение молча он смотрел с каменного пьедестала на мертвую женщину и заплаканную девочку. Смиля уже не плакала, голосок ее будто пресекся. Большие глаза ее изучали пришельца, лицо озарила улыбка. Марко медленно подошел к несчастным, присел на корточки, приоткрыл веки матери — его кольнул мутный блеск глаз, да и мухи уже гнездились в складках губ. Конечно, земля берет свое. Он отвязал баклагу, встряхнул, прислушался: на дне булькнуло немного воды. Снова ощупал мертвое тело — податливое, как глина. Подхватив левой рукой баклагу, Марко повел девочку к телеге. Бережно поставил баклагу, подперев ее торбой и мешком с цементом, и, бросив девочке: «Подожди, Смиля, я сейчас», вернулся к покойнице. Только теперь он заметил молодой дубок и кружок влажной земли вокруг него. Томимый жаждой корень впитывал каждую капельку, а ветки дерзновенно тянулись кверху. Жаль воды! Взвалив на спину мертвую женщину, Марко положил ее на телегу, накрыл ей голову попоной и, посадив Смилю рядом с собой на передок, дернул поводья. Дома он вылил воду из баклаги в медный котел, дал глоток Смиле, а потом оповестил село о смерти ее матери. Двумя досками крест-накрест заколотили дом Смили.

Смиля как перст одна. Марко ведет ее за черным гробом. Никто не плачет по покойнице, кроме жалобно бренчащего колокола на сельском погосте. Слышится невнятное бормотание попа, похожее на отдаленный рокот мотора, да вздохи могильщиков.

Пришло время думать об этом живом ребенке и о себе. Детство — это череда немых, неясных картин, душу в него вдыхают старики. Стариковское дело — думать, ребенку положено повиноваться. Не увидишь, как промелькнет детство.

Похороны идут быстро. Смиля бросает в свежую могилу горсть земли, и вот уже Марко ведет ее в свой дом. Солнце скрылось, мрак окутал горы. Смиля робко улыбнулась новой керосиновой лампе и покорно свернулась в комочек на деревянной кровати в чужом доме.

Это была временная постель.

Смиля целыми днями вертелась возле чужих домов. Хмуро косились на нее сельчане; у всех было много детей и мало еды, а воды и того меньше. Из-за закопченных окон глянут на нее молча и растерянно и сразу в мучительном стыде скроются в темноте. Смиля, одинокая и застенчивая, беспечно играла прутиками, а по лицу ее стекали два грязных ручейка. «Мама!» Изредка какая-нибудь сердобольная женщина подведет ее к своему порогу и причешет.

Наконец однажды Марко собрал сельчан на своем гумне. Крестьяне не любили такие сходки, однако пришли все — Марко в селе самый старший, а кого-то ведь надо слушаться. Каждый ведет свою игру, словно сходка его вовсе не касается. Один посасывает трубку, другой зачищает ножичком палку, третий постукивает камешком или долго и неторопко завязывает опанок. Иные молча смотрят на далекий горизонт. Надо решать, а всякое решение дается с трудом.

— Мы должны позаботиться о ней!

— Я не могу ее взять, своих хоть отбавляй.

— Болезни у меня в доме.

— И без нее едва концы с концами сводим.

— Пусть ее возьмет Роко, у него самый богатый дом в селе.

— Так тому и быть, ее возьмет Роко! — заключил Марко.

Собравшиеся облегченно вздохнули и стали медленно расходиться. Жена Марко причесала Смилю, приготовила ее к печальному торжеству вступления в новый дом. Марко повел ее к Роко.

Роко приглядывал за своими погонщиками, плотниками и бочарами, которых он нанял в Нижнем селе. Это усачи Видичи, крепкие, сильные мужики. С ними их маленький брат Иван. Иван камушком вычерчивал в пыли буквы. Увлеченный тихим чтением букв, он даже не видел осторожно косившихся на него лохматых детей: «Весь день учится!» У Ивана светлые волосы, синие глаза и длинные ресницы, нрав у него спокойный, тихий. Он так и лучится спокойствием и умиротворенностью. «Как есть святой!» — почтительно говорили про него сельские ребятишки и без тени насмешки следили за его упражнениями. Роко, дюжий, плотный, взъерошенный мужик с вечно оскаленным ртом, принялся пересчитывать кур.

— Йосип, чума тебя возьми, где пеструха?

На каменной ограде сидел Йосип, десятилетний мальчик с красивыми черными глазами.

— А я почем знаю?

— Вечно ты ничего не знаешь!

Подошел Марко со Смилей. Смекалки Роко не занимать стать. Глаза его мгновенно сузились, зубы обнажились в заискивающей гримасе, а с языка посыпались негромкие, бессвязные проклятья и ругательства.

— Роко, ты возьмешь сиротку!

— Не могу, сам знаешь, засуха нынче меня подкосила!

— Можешь. Если можешь платить поденщикам, сможешь прокормить и девчонку!

— Не могу…

— Ты слышал? Село так решило!

Братья Видичи делают свое дело, посматривая из-под ресниц то на Роко, то на Марко.

Роко пригорюнился, потом лицо его стало злым и сердитым и наконец плаксиво сморщилось.

— Может, ты, старик, еще кого мне подкинешь? Мало мне одного Йосипа? Разорить меня хочешь?

— Чужой будет одна Смиля!

— А Йосип?

— Йосип — твое семя!

Побагровевшее лицо Роко перекосилось от ярости. Недоумение, обида, затаенная ненависть — все разом вылилось наружу. Но вдруг он сник, отпрянул перед суровым взглядом Марко из-под сросшихся бровей.

Поденщики, снедаемые любопытством, потрясенные открытием, перестали работать.

Марко ввел Смилю во двор Роко.

— Ты останешься здесь! — сказал он и удалился, расправив плечи.

— Что мне с ней делать? — запричитал Роко, стиснув зубы и еле сдерживая проклятия.

— Дай ее мне, дядюшка, я буду с ней играть! — насмешливо брякнул Йосип и показал ему вслед нос.

Смиля конфузливо засмеялась.

Девочка спала в их хлеву, в яслях, рядом с коровой. Ранним летним утром Роко разбудил ее.

— Вставай, выгони на луг корову, будешь пасти ее!

Девочка терла слипающиеся глаза.

— А ты пойдешь со мной! — приказал Роко Йосипу. —