Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

На мгновение и солдату так показалось. Но вслед за тем перед его глазами сразу встала всесильная война, с которой он ушел, но ушел на время, ненадолго, и на которую он неминуемо вернется. Он не знал, как вернется, но чувствовал, что должен вернуться, и ощущал это буквально физически по спазмам полного желудка, по приступам страха, замешенного на весне и сирени, которая уже цвела в заветренных уголках двора, по нарушенному воскресному укладу, наконец по девушке, которая, выглядывая, не вернется ли самолет (его зудение было слышно где-то на границах двора), кружилась по двору, словно по танцплощадке.

Он смотрел на нее, как и она на него, но вместо нее он снова видел фантасмагорический развал мира — страх, прораставший из ароматов и соков весны, разрушенный памятник, фальшивую тишину надежности дома, радиоприемник, зловеще молчавший в час, когда бомбили Белград, воскресный обед, прерванный пулеметными очередями с самолета, и перед ним словно воочию встала вся нелепость его пребывания в этом незнакомом доме и необходимость немедленно его покинуть.

Как он вообще оказался здесь? Отступал с армией? С какой армией, когда она на глазах разваливалась и разбредалась? Он понял бессмысленность своего решения, но тут же осознал, что никакого решения и не было; он просто плыл по течению, будто катился под откос.

Повернувшись, он задумчиво вошел в дом. Он думал, что ему делать, и мысли эти словно сняли с него бремя, которое мир взвалил на него, многоликий, запутанный и непостижимый.

Войдя в столовую, он после минутной паузы объявил, что уходит.

— Как, куда? — спросил протоиерей.

— Пойду на станцию, может, на белградский попаду. Поеду туда.

Он ждал, что порядка ради его будут отговаривать и задерживать, но хозяева не стали этого делать, и он сразу понял, что так естественнее.

— Когда? — спросил протоиерей.

Солдат встал.

— Сейчас же. Днем лучше.

— Да, днем лучше, — согласился протоиерей.

Солдат взял ремень, который в нынешних обстоятельствах лучше было носить под шинелью, подпоясался и стал прощаться. Он торопился.

— Шинель и пилотка у меня там, — пояснил он, почему прощается не до конца одетый. И пока он благодарил их за любезный прием, за обед и прочее и пока протоиерей и жена протоиерея, как водится, говорили, что не за что, он со все большей силой ощущал, что снова выходит на стремнину и что это хорошо. Самое важное сейчас, отбросив заблуждения, идти на поиски подлинного смысла происходящего. Он понимал, что и хозяева полагают так же, поэтому их и не удивил его столь поспешный и внезапный уход.

Он надел шинель, натянул пилотку, сказал еще несколько слов, повернулся и пошел. Ему пожелали счастливого пути, объяснив, как добраться до станции. Проводили до дверей и, открыв их, выпустили, даже не выглянув вслед за ним на улицу. Солдат зашагал, не оборачиваясь, так и не вспомнив, так же как и они, что не простился с девушкой.

На станцию он сначала шел длинной улицей, пустой и нагретой ранним полуденным солнцем, затем свернул налево и двинулся мимо большого дровяного склада вдоль железнодорожного полотна, штабелей бревен и кучи извести по тротуару, мощенному кирпичом, и наконец по сухой дороге из щебенки под тенью развесистых традиционных шелковиц, уже густо покрытых листвой. Такой путь мог быть во многих подобных городках, и ему казалось, что он его знает. То, что дорога была пустынна, объяснялось ранним послеполуденным часом, когда люди отдыхают и готовятся к воскресным развлечениям или прогулке, и все-таки неизвестно почему дорога казалась ему глухой. Пустынная, ничем не защищенная, она могла быть даже опасной для такого путника, как он, — никому не знакомого человека в солдатской шинели, вышедшего из дома протоиерея и торопливо шагающего к станции.

Однако на станции — двухэтажный домик из желтого кирпича, перрон за железной оградой, цветы в деревянных ящиках — было неожиданно много солдат и штатских. Солдаты были на террасе и перроне, гомозились и галдели под ветвистыми каштанами до самых деревянных пакгаузов на высоких кирпичных фундаментах. Штатские сидели в зале ожидания молча. Солдат пошел туда и сел. И здесь ни у кого ничего не узнаешь. Солдаты явно не знали, зачем и куда их везут. Но столь же явно, — бог знает, из чего это следовало, — они были под чьим-то началом: безоружную солдатскую массу кто-то куда-то вывозил. Солдат это сразу понял, его это непосредственно касалось. Однако он решил не уезжать и сделать вид, что он к ним не относится. Он молча ждал, прислушиваясь к долетавшим с улицы гомону и шарканью солдатских башмаков по щебенке возле станционного здания, беспорядочным шагам, иногда бегу, иногда вскрикам и снова ровному гулу голосов. Ни разу, однако, он не повернул головы.

Было неизвестно, когда придет поезд и придет ли он вообще и какой, хотя каждую минуту раздавались сигналы, скорее всего впустую. Тем не менее после долгого ожидания поезд в самом деле прибыл. Совершенно внезапно он подкатил к зданию вокзала и остановился, длинный, сильный, тяжело пыхтящий. Штатские, словно по уговору, поднялись и высыпали из зала ожидания. Среди пустых зеленых лоснящихся скамеек солдат остался в полном одиночестве.

Он смотрел, как пассажиры втискиваются в переполненные вагоны, как освобождается перрон от штатских и как затем вагоны трогаются в направлении, обратном нужному ему. Он по-прежнему не двигался. Сидел один в глубине зала, хотя и перед окном, выходившим на забитое солдатами пространство, над которым нависали дарящие прохладу ветви каштанов. Окно ловило слабый свет уже клонящегося к закату солнца, который пробивался сквозь деревья, падая на пол лучом, ограждавшим как занавесом солдата в его углу, зеленом и темном. В этом углу, защищенный своим одиночеством, он решил ждать поезд на Белград, хотя уверенности, что он придет, не было. Солдат ждал, стараясь позабыть о времени. Глядя в окно, он заметил возле пристанционных пакгаузов двух штатских с повязками на рукавах, которые говорили что-то группе солдат. Возможно, в этом и не было ничего особенного, но он все-таки пустился в догадки и невольно предположил худшее, то, что могло бы помешать ему осуществить свое намерение. Разрываясь между сильным ощущением страха от опасной близости солдат и натужным равнодушием, он чувствовал, будто за ним кто-то следит, и это вызывало трепет в душе.

Поезд не приходил, приближался вечер, уже чуть смеркалось, розовел закат, в воздухе холодало. В это время раздалась команда. Солдат не разобрал какая. Поглядев в окно, он увидел, что солдаты, разговаривавшие со штатским, разошлись в разные стороны, команды выкрикивали они. Слышались