Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Вдруг во главе колонны произошло какое-то движение и замешательство. Стеснив ряды, колонна на мгновение остановилась, и в это самое время от нее отделился Зорич и через папоротник полетел стрелой к дубовой роще. За ним кинулся приземистый Лаврня, сделал несколько отчаянных скачков, а затем, метнувшись неожиданно вправо, скрылся в первой поперечной лощине.

Конвойные усташи заорали из хвоста колонны:

— Уйдет, уйдет! Держи его.

Двое-трое усташей кинулись вдогонку за беглецами. Хлопнули выстрелы, но снова послышался крик:

— Не стрелять! Взять живым!

Однако догонявшим было не до того, чтобы стрелять, а оставшиеся боялись перебить своих. Погоня неслась напролом через папоротники, при этом Зорич, положившись целиком на выносливость своих ног и не ища защиты и укрытия в лощинах, все дальше уходил от преследователей, откровенностью своего вызова заставив позабыть второго беглеца, бесславно скрывшегося в поле, подобно мыши, классного Недоделкина Лаврню.

Колонна пленников, замерев, следила за погоней. И словно бы забыв, что любимец его на этот раз бежит от смерти, снова оживившись и помолодев, Ярич выскочил на обочину и, потрясая в воздухе стиснутыми кулаками, прокричал что есть мочи вдогонку бегущему:

— Вперед, Зорич! Вперед! Браво, марафонец! Жми, Зорич, жми!

Как бы подхлестнутый этими возгласами поддержки и одобрения, Зорич мчался уже среди редких белых берез, приближаясь к дубовому лесу. Ярич ликовал, приплясывая от восторга.

— Браво, брависсимо, марафонец! Вперед, вперед!

Только теперь, когда беглец намного оторвался от преследователей, вслед ему грянуло несколько выстрелов. Последний из них с трусливо близкого расстояния был предназначен его тренеру и болельщику. В пылу спортивного азарта, разгоряченный, счастливый Ярич пошатнулся, потрясенный неожиданным огненным разрывом, но по-прежнему не отрывал глаз от своего любимца-победителя, который уже скрылся в гуще спасительного леса.

Перевод с сербскохорватского Т. Вирты.

Бошко Петрович

ДЕВУШКА И СОЛДАТ

Как и все, что происходило в эти дни — особенно два-три последних, когда весь мир превратился в ряд странных, поистине фантастических картин, так было и теперь. Он очутился бог знает где, среди совершенно не знакомых ему людей, в чужом доме, а ему казалось, что в своем. Хозяева, стоило ему представиться и сказать, что его послал к ним такой-то, армейский товарищ, приняли его, словно старого знакомого, и вели себя с ним соответственно. А ведь он и знал-то своего товарища всего несколько дней. И тем не менее тот счел естественным направить его сюда, в этот дом. Если доберешься, сказал он ему, в этот городишко, где, конечно, ты никого не знаешь («Ты там никого не знаешь? Никогда там не был?» — «Нет», — ответил солдат), заверни к протоиерею Башичу — он там всем известен — и только скажи, что мы были вместе и что ты от меня. Протоиерей ему доводился дядей. Сам он, этот товарищ, не хотел туда идти, а отправился куда-то в другую сторону, и теперь в этой неразберихе и хаосе затерялся неведомо где.

Сказал, что поедет домой, ответил солдат на вопрос о племяннике, на один из первых и, так сказать, проверочных — как-никак, не совсем безопасно принимать в нынешние времена чужого человека, — хотя и запоздалых, потому что в дом его уже впустили.

А теперь вот он сидел в комнате один. Протоиерей вышел по какому-то делу. Вначале он держался с ним как с гостем, но, оставив его здесь одного, показал, что в полную меру таковым не считает: с гостями так не поступают. А кто же все-таки он, гость или, что вероятнее всего, случайный прохожий, которому оказывают помощь и участие?

Во всяком случае, он остался в комнате один. Не в силах понять и разобраться в том, что происходит, он лишь спрашивал себя, в самом ли деле он здесь и что это значит? Правда ли, что он сидит, а не шагает по незнакомым пыльным дорогам, входит в села, выходит из сел; что он в комнате и над головой у него потолок, а не самолеты на бреющем полете, внезапно появляющиеся из-за лесочка или горы, невероятно огромные, отчего солдаты, идущие длинной, беспорядочной колонной, валятся плашмя куда попало, падают механически, словно неживые предметы; что он не кидается в сторону от мотоциклистов, которые проносятся сквозь колонны разоруженных солдат в шинелях без ремней, в пилотках, надетых задом наперед, — в знак сдачи в плен, и вдруг пропадают за горизонтом, тем самым как бы бескровно отнимая у них их горизонты, их землю; что перед ним эта комната и он в ней один. Комната, тишина. Сцена, разительно отличная от тех, которыми забита голова последние два-три дня и из которых, собственно, эти дни и состоят: жандармы в жандармском участке, куда он по наивности заявился с требованием дать его отделению охапку дров; жандармы сидят, один к одному за длинным столом и молчат, — точь-в-точь озабоченные синдики перед решающим голосованием по какому-то важному вопросу, молчат, даже когда он повторил, чего хочет, в тот миг уже и сам сознавая всю неуместность своего требования, больше того, сознавая, что помешал какому-то действу, похожему на бескровное жертвоприношение, которое совершается за каким-то таинственным, но существующим алтарем, как и в душах этих грубых и простых людей, которые не ведают, что творят, и не понимают, что им надо делать; новехонькие, аккуратно приземлившиеся и брошенные самолеты на ровной поляне за поворотом возле острого угла леса, черного в поздних густо-желтых сумерках, в теплой тишине которых жужжат первые весенние мошки и пауки плетут свою паутину на нижних ветках — значит, два брошенных самолета, мошки, сумерки и тишина; вдоль всей колонны неизвестно откуда, неизвестно кем пущенная проносится вдруг весть, что на Саве, в направлении их безоружного отступления, заминированы два речных монитора — единственный акт, напоминающий о войне в этой невойне; и тут же, неожиданно, как и все прочее, сельская пивная, в которую лучше не входить, откуда слышится оглушительный топот множества солдатских башмаков, музыка и глухие удары; вереницы машин, поспешно оставивших позиции, спускаются с гор в обширную долину, в еще одни сумерки до самого горизонта…

Неужели все это явь, спрашивает он себя, правда ли, что сейчас, в эту вот минуту он, одетый в солдатское сукно, утопает в мягких объятьях низкого старинного кресла под потертым чехлом в столовой-гостиной, в этой незнакомой комнате, а перед его глазами высятся темно-каштановые ровные створки деревянных дверей, в которые недавно вышел протоиерей, оставив его здесь.

На дверях взгляд его отдыхал дольше, чем на всем прочем, — столе, накрытом тяжелой, свисающей почти до пола скатертью, подносе синего