Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

стекла с серебром, фортепьяно, большой висячей лампе под прозрачным абажуром, темно-красном плюшевом диване с латунными кольцами на круглых подушках и резьбой на непомерно высокой спинке, — дольше всего двери притягивали его взгляд в этой комнате, такой же, как и все комнаты в городах, как и его комната дома, которую эта комната чем-то ужасно напоминала.

И, не спрашивая, он проникался ее атмосферой, узнавал назначение предметов, находившихся в ней, она сама рассказывала ему что-то похожее на историю жизни. Происходило это само собой, в тишине, в которой он остался один и которая, по мере того как он ее осознавал, расслаивалась: это была тишина воспоминаний и в то же время тишина реальная. Как воспоминание она была благотворна; как реальность, сознаваемая или осознаваемая, мучительна и страшна. Это была только передышка в утомительной и опасной сумятице, уход в себя от непрекращающегося физического бегства. Но поскольку бегство продолжалось, поскольку оно все больше его захватывало, передышка была ложной. Тишина была и приятной и мучительной, будто улыбка сквозь слезы боли; она тоже, как и все другое, была чревата переменами: покой с лихорадочной поспешностью сменялся беспокойством. В какой-то момент тревога схватила его за глотку. Он стал искать спасения в своих глазах. Цеплялся взглядом за поверхность дверей, еще недавно распахнутых настежь, а теперь снова закрытых и успокоившихся — о, если бы и все могло так успокоиться!

Темно-каштановые, пупырчатые на ощупь, двери завершались высокой притолокой, от которой оставалось совсем немного до потолка. Стена соединялась с потолком, непреложно и независимо от всего, что где-то и как-то могло произойти: неслышно и неотвратимо, со стихийностью мысли стена соединялась с поверхностью потолка, который вставал на ее пути. Соединялись две белых и чистых поверхности, сталкивались и взаимно уничтожались с отвлеченным спокойствием, с неотвратимостью, как я сказал, мысли, тем способом, который, полностью отсутствуя в движении действительных событий, был даже приятен: ничем не нарушаемое действие, которое можно часами и с интересом наблюдать. Ну, скажем, во время болезни, когда глазам нет иного пути в миры и дали.

О, если бы это была только его болезнь и если бы так могло продолжаться до бесконечности!

Но такого не бывает. Вошла женщина, то ли служанка, то ли родственница, с подносом. Принесла ему поесть — яичницу, хлеб и молодой лук, — ему, два, три или сколько-то там дней голодавшему солдату, которого к ним прислал его товарищ, чье имя вроде разрыв-травы обладало, очевидно, магической силой для домашних. Яичница для нежданного гостя, впрочем, единственно возможное блюдо до обеда, который готовится и на котором, похоже, останется и он, а может, останется и дольше, если захочет или будет вынужден, как уж там получится, ведь ничего не известно.

Он тоже ничего не знал. Что происходит на самом деле, отступила армия или нет, идет война или уже нет, ждет ли еще его пальба или все кончилось? Неизвестно не только то, что происходит в стране, но даже то, что творится в этом городишке. А тем более ему, только что пришедшему сюда и видевшему впервые этот маленький городишко с парком, гимназией, юношами и девушками и непременными гимназическими вечеринками; все он видел впервые и далеко не полно, так же как и людей, в чьем доме он находится, среди них он различает лишь хозяина, протоиерея, его жену, которая все время хлопочет с обедом, мать двух дочерей, которые тоже где-то в доме, а возможно, и одной, потому что вторая, может, и подружка, соседка, только вот какая из них?

Сначала он отнекивался, но потом поблагодарил и принялся за еду, по-прежнему один, хотя протоиерей, как ему казалось, был в доме. Однако скоро тот вернулся и, пока он ел, принялся расспрашивать его, откуда он пришел, только подробнее, чем первый раз. Но, слушая его, вероятно, думал о чем-то другом и даже третьем. Более точные и нужные сведения он искал за окном, прислушиваясь к шагам или к голосам, долетающим время от времени с улицы, иногда звуки напоминали вопли с футбольного матча, но далекие, а потому, возможно, обманные.

Разумеется, все это не говорило ни о чем определенном, да и они мало что могли сказать друг другу. Солдат мог бы рассказать какие-то подробности из своих злоключений, но когда попытался, увидел, что из этого тоже ничего не получается. Что значит рассказывать о самолетах, брошенных на лугу у леса, о колонне машин, спускающихся с горы? Вместо объяснения обнаруживалась чистая фантасмагория происходящего. В то же время было видно, что протоиерея эта его история нимало не интересует, что она ему ни к чему, что все его слова брошены впустую, как и ответы протоиерея, впрочем. И ему тоже нечего сказать солдату.

Что происходит, куда идет армия, где враг? В городе нет ни тех, ни других, откуда этот шум, неизвестно. Можно только догадываться, что кто-то, пользуясь безвременьем, разрушил памятник, но что стояло за этим событием, было неизвестно, как неизвестно, что означало заявление по радио, о котором знал и солдат, но которое ни он, ни протоиерей не слышали собственными ушами, хотя приемник стоял на столике у стены. То ли протоиерея не оказалось в этот момент дома, то ли попросту приемник не включили, так как в последние дни он все равно молчал, разве что в самое неожиданное время вдруг произносил фразу-другую, лишенную всякого смысла в этой части страны. Единственно реальным и понятным было объявление, что вражеские самолеты на подступах к столице, после чего снова повисло молчание.

И вот сказать нечего, хотя совершенно очевидно, что непрерывно что-то происходит. И дело не во всеобщем хаосе и смятении — они-то как раз в порядке вещей, но в каком-то ином кипении, глубинном и отсюда неясном (как знать, продолжительном или быстротечном), смещении устоявшихся основ и отношений. И это, разумеется, не было известно, но чувствовалось, что процесс разложения, инкубации, о которой трудно что-либо сказать, кроме, может быть, того, что она вызывает растерянность, страх, предчувствия и разочарование, и что все это только усиливает тревогу.

Они беседуют, и беседа их течет спокойно. Сидят они друг против друга за столом, как положено сидеть гостю и хозяину, что опять же не соответствует реальным отношениям, потому что солдат, хоть его и приняли как гостя, не совсем гость, а протоиерей, хоть и выполняет роль любезного хозяина, по сути дела лишь проявляет милосердие к перехожему солдату.

Оживление за столом, поддерживаемое вопросами протоиерея о доме солдата, о его родителях, о службе, сразу иссякало, лишь только он замолкал. И всякий