Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

учителя на разговор, и тот пускался в воспоминания о собственном атлетическом прошлом или о других выдающихся гимнастах, борцах, боксерах и прочих знаменитостях. Лучше всего удавалось это Недоделкину.

— Господин профессор, — начинал он с необычайной серьезностью, а Ярич, польщенный титулом «профессор», хмурил брови и сдерживал улыбку в ожидании новой проделки, — господин профессор, расскажите, пожалуйста, как вы боролись с албанцем Шемсо, когда еще он борцом был.

Албанец Шемсо, каждому школьнику известный продавец пирогов, этакая туша в сто сорок килограммов веса, являлся непременной составной частью городского реквизита, без коего городок был бы обеднен и обездолен, как если бы из него был изъят овальный белый павильон в парке возле моста. Естественно, что при упоминании его имени весь класс оживлялся:

— Расскажите, господин профессор, расскажите!

— Эх, Шемсо, Шемсо, — произносил учитель, вдохновляясь, — когда-то это был борец. Шея — бычья, ручищи — вот этакие, а спина что твоя дверь. В подметки ему не годился даже сам… даже сам…

— Даже сам Вучен Билетина! — вставлял свое слово остроумный Недоделкин Билетина.

Класс разражался хохотом, а Ярич, воодушевляясь, дробил и молотил руками в воздухе так, что кафедра начинала скрипеть и раскачиваться, как будто бы тут и в самом деле схватились, пыхтя и наседая друг на друга, два борца!

Точно с таким же жаром повествовал Ярич о Геракле, древнегреческих олимпийцах, римских гладиаторах, о нашем знаменитом Лео Штрукеле, Марьяне Матиевиче, герое из Лики и т. д., но больше всего распалялся он, рассказывая о Спарте и спартанцах, царе Леониде и легендарном бегуне из Марафона.

Очарованный, завороженный класс вслед за учителем переносился мысленно в классическую Элладу, и там плечо к плечу со спартанскими воинами состязался на атлетических ристалищах, и в полном боевом снаряжении быстроногим гонцом приносил донесения с поля брани, и лишь школьный звонок вестником с того света, пробуждая ребят, возвращал их к будничной реальности душного класса и завеянного снегом городка за запотевшими оконными стеклами.

Вдохновленный бесчисленными образцами человеческой силы и красоты, олицетворяющими собой высшие достижения физического развития, Ярич всю гимназию заразил своим увлечением. Его ученики на всех соревнованиях показывали высокие результаты, многократно одерживали победы, а в конце учебного года, на Видов день, проходил традиционный спортивный общешкольный праздник, которого ждали с нетерпением и ребята, и преподаватели, и жители городка.

Так в постоянном горении от одного спортивного торжества до другого, проводил год учитель Ярич, обогащая фонд спортивных достижений новыми победами. Долгие годы потом помнил он о чемпионах, которые закончили школу, и бесконечно рассказывал новым поколениям учеников о Лемиче, замечательном легкоатлете, о спринтере Видаиче, о толкателе ядра Дреновиче. И отсветы славы легендарных спартанских героев озаряли в рассказах учителя как бы и их имена.

В тот предвоенный год особые надежды в беге подавал худой, чернявый паренек Даниша Зорич, ученик восьмого класса, личанин родом. Постоянно его тренируя, Ярич лелеял мечту блеснуть своим питомцем на межшкольных соревнованиях в конце года. Хотя бы раз в неделю Ярич выходил со своим учеником в поле за город, их видели вместе на прогулках, на рыбалке, на реке, словно двух товарищей. Ярич и сам молодел подле этого паренька, будто бы снова возвращались к нему школьные годы, когда он тоже выступал на состязаниях и выходил победителем.

Начавшаяся война с Германией грубо прервала спортивные планы учителя. За одну ночь государственная власть пришла в полное расстройство и смятение и с поразительной быстротой рухнула. Не успел ошеломленный Ярич опомниться, как городом завладели усташи, начались аресты и гонения сербов. Однажды ночью и Ярича подняли из постели и посадили в тюрьму, а из нее через два дня препроводили в маленький, захолустный городок, где находился один из первых, наспех оборудованных лагерей. Учитель в первый же день обнаружил в том же лагере большую группу своих бывших учеников, а среди них и своего любимца, бегуна Зорича.

— Зорич, и ты здесь! — с горестным изумлением воскликнул Ярич, почти совсем седой и столь разительно постаревший за это короткое время, что юный бегун поневоле вскочил с места, точно бы ему явилась тень.

Старые друзья, учитель и ученик, испытывали при этом неожиданном свидании такое чувство, как будто бы они знали друг друга в какие-то давние, давно прошедшие времена, обретались в иных мирах, среди других людей, совсем иначе мысливших, действовавших и воспринимавших окружающее.

Они поговорили друг с другом недолго, всего минут десять, но и этого им было довольно, чтобы осознать самое важное — то, что до недавних пор связывало их, кануло теперь куда-то безвозвратно, умерло. Исчезло то, что делало их равными и близкими, оба они как бы вмиг прозрели. Ярич обнаружил перед собой желторотого, зеленого юнца, растерянного, неопытного, между тем как перед Зоричем предстал седой, беспомощный старик, не способный постоять за самого себя.

Однажды утром заключенным приказали собираться в дорогу. По лагерю пронесся слух:

— Идем в Госпич.

Напуганные упорными разговорами о скрывающихся в лесах «бунтовщиках», усташи из предосторожности стали связывать молодых заключенных по двое. Из-за нехватки веревки кое-кого связывали просто бечевкой, оказавшейся под руками.

— Вставай, профессор, строй свою армию к походу, — скорее всего без всякой насмешки, вполне серьезно подтолкнул Ярича усташский поручик к его связанным ученикам.

Прежде всего Ярич отыскал глазами спринтера Зорича. Он, без сомнения, должен возглавлять колонну.

— Зорич! Эй, Зорич!

Бегун оказался в паре со своим одноклассником, главным Недоделкиным, Васой Лаврнем, невзрачным, мелкорослым пареньком, Ярич лишь горько усмехнулся, поставив их во главу колонны.

— Ну вот, Лаврня, и тебе в кои-то веки выпало первым быть, да еще с чемпионом.

В похоронном молчании выйдя из городка, колонна поднялась на гряду невысоких холмов и зашагала долиной, покрытой волнистым морем папоротников с редкими купами тонких берез. Мелкие лощины и увалы, пересекавшие местность вдоль дороги, поросли корявым орешником и худосочной тощей кукурузой. В какой-нибудь сотне метров, слева от дороги, высились мощные бастионы дубравы.

Был хмурый ненастный день, какие часто выдаются в эту весеннюю пору, и погода усугубляла мрачное настроение пленников на их пути к пугающей неизвестности с чужими и жестокими людьми — таких людей все прибывало в последнее время, словно бы этот несчастный год порождал их и множил. Старшие тревожно перешептывались, между тем как школьники беспечно топали дорогой, довольные уже тем, что идут куда-то под открытым небом, и не раздумывая о дальнейшем.

В испарине, побледневший, стараясь держать взятый темп, Ярич шагал рядом с колонной, точно так же, как тогда, когда выводил своих учеников на занятия. И, как всегда, не выпускал из поля зрения своего любимца, тот шел вперед уверенно и бодро,