Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

ни в чем не будет порядка. Потому что такова жизнь, таков я, такова она. «Какая разница между оптимистом и мошенником?» — спрашивают англичане. Я уже встречал Тони, Шерифа и Педро в пивной, куда они захаживают. Они зловеще молчали. Я делал вид, что вся эта история меня ужасно позабавила.

— Поразмыслите хорошенько, ребятки. Я не собираюсь объявлять войну. И в милицию я на вас не заявил, не хочу, чтоб в тюрьме вы научились новым художествам. Ваша операция была, по-своему, занятна. Я получил пятнадцать суток и отсижу их. А вы постарайтесь больше со мной не встречаться. А то совсем устанете. А когда возьмете мир в свои руки, вспомните меня.

Я смеялся над ними, но этого они, по-видимому, совсем не понимали. Я даже порывался угостить их водкой, но вовремя одумался — надо знать меру. Все-таки должен быть какой-то порядок.

Весна в тюрьме. Пора кончать. Когда мир возьмут усталые боги, сюда придет много людей. И тогда мы поговорим о наших заблуждениях, о вопросах, которые еще ждут ответа, о мире, который мы хотели создать, об индустриализации и нехватке лопат для расчистки наших улиц, о спасительных идеях и дефиците нравственных принципов повседневного употребления.

Перевод со словенского И. Макаровской.

Бранко Чопич

УЧИТЕЛЬ ГИМНАСТИКИ

Учитель гимнастики из реальной гимназии, лет пятидесяти, не меньше, сухощавый и долговязый, представлял собой известный тип людей, до преклонного возраста сохраняющих юношескую подвижность, завидное здоровье и неувядаемый энтузиазм в своем деле. Весь боснийский городок знал учителя гимнастики, и, едва завидев его в начале улицы, всегда расхристанного, возбужденного и запыхавшегося, точно он спешил на состязания, лавочники оживлялись и настраивались на шутливый и веселый лад.

— Эгей, сосед, выходи, Ярич идет!

— Эгей, куда это вы, господин учитель, в такую рань? — кричит уже кто-то из распахнутых дверей. — Уж не купаться ли по такому времени? Ну, брат, ты у нас атлет!

— Эгей, господин учитель, албанец Шемсо привет тебе шлет, говорит, не прочь бы снова сразиться с тобой в честном бою.

А Ярич шагает, опьяненный счастьем, словно марширует вдоль строя восторженных болельщиков, машет налево-направо руками и добродушно отвечает на подначки:

— Постарели, милок, Шемсо и я. Это мы когда-то с ним сражались.

Без галстука, в рубашке по-спортивному нараспашку, учитель до снега ходил без плаща и лишь с наступлением зимы появлялся в какой-то изношенной, зеленоватой хламиде, в которой и маршировал к гимназии еще более решительным шагом, как бы противясь непогоде и стуже развевающимися полами. Тогда же переставал он и купаться в реке, на своем излюбленном месте возле павильона, где его могли видеть все с высокого дощатого моста.

— Сдается мне, не видно сегодня Ярича на реке, — оповещал сапожник Тарабич своего соседа и, потирая руки, добавлял:

— Зима, сосед, против нее не попрешь.

В гимназии Ярич с первого класса отбирал и потом занимался с ними до конца обучения наиболее способных к гимнастике учеников. Они становились бессменными его любимцами, можно сказать, истинными его детьми, о которых он отечески заботился, тем более что своих детей учитель не имел.

Прогуливаясь главной улицей воскресным вечером со своей дородной флегматичной супругой, он с любовью и гордостью показывал ей своих спортсменов:

— Посмотри, это мой чемпион в тройном прыжке! А вот тот, я говорил тебе о нем, широкоплечий такой, рекордсмен по толканию ядра. Одиннадцать с половиной метров.

Любимцам на его уроках, казалось, все было позволено. Они безнаказанно шумели, прыгали, без спроса выходили из строя во время тренировок во дворе и из класса — зимой. Нередко они предлагали, чем заниматься на уроке физкультуры и где проводить соревнование; они могли даже вместо мяча гонять по двору учительскую шляпу и, заартачившись, самовольно прервать занятия и с оскорбленным видом забиться в какой-нибудь угол. При этом Ярич, чувствуя себя ужасно несчастным, кидался к недовольному и, обняв его за плечи, начинал что-то нашептывать ему на ухо, пока наконец оба не присоединялись к классу — Ярич с сияющим лицом прощенного виновника, ученик — все еще надутый, раскрасневшийся и со следами слез.

Обнаружив летом в своем саду над рекой забравшихся на яблони воришек из числа его избранников-гимнастов, Ярич бросался их ловить, но когда голопузые мальчишки, попрыгав в воду, устремлялись вплавь к противоположному берегу, учитель, позабыв и яблоки, и кражу, подбадривал своих любимцев:

— Вперед, Бобо, вперед! Браво, Никица, сокол!

Его любимцами обычно были разбитные, дерзкие и ловкие городские ребята, тогда как дети из села, по большей части нерасторопные и застенчивые, не проявляли никакого желания состязаться на людях. Среди них разве что попадется порой метатель камней, угрюмый молчальник, от которого еще можно было ожидать какого-нибудь результата. Поэтому Ярич не слишком жаловал гимназистов из села и, промаршировав в начале учебного года вдоль извилистой шеренги догола остриженных деревенских ребят, обычно, сдвинув брови, вопрошал:

— Что вы, сердечные, все в школу повалили? Кто ж теперь пахать и сеять будет, а?

Из рядов той же самой деревенской публики Ярич в течение первых месяцев обучения намечал и классного козла отпущения, фигуру, совершенно необходимую для его метода преподавания. Выбирал он самого неуклюжего увальня, лопоухого дикаря и растяпу, с вечно заплетающимися ногами и преследовавшими его на каждом шагу незадачами, не позволявшими ему толком выполнить ни одного упражнения. Козел отпущения спотыкался на тренировках о каждый камень, терял штаны, наступал на развязавшиеся шнурки — словом, служил безотказной мишенью для шуток и острот.

— Итак, сейчас наш Недоделкин Вучен Билетина покажет нам тройной прыжок! — торжественно провозглашал Ярич, а толпа учеников, предвкушая удовольствие, теснясь и вытягивая шеи, начинала заранее блеять и кудахтать от восторга.

Поначалу Недоделкин был недоволен своей незавидной ролью, но очень быстро до него доходило, что, собственно говоря, он, наряду с любимцами Ярича, пользуется привилегированным положением, ибо на фоне его неуклюжей неловкости быстрота и сноровка рекордсменов приобретают особый блеск.

Бывало, Недоделкин словно с цепи сорвется и давай откалывать такие шуточки, что весь класс так и покатывался со смеху, но Ярич смотрел на все это сквозь пальцы, не находя, должно быть, в этом ничего особенного, и позволял распоясавшемуся мальчишке, забравшись за доску, показывать оттуда рожи классу, а при удобном случае и самому учителю.

Остальная масса учеников, находившаяся между чемпионами спорта и Недоделкиным, как бы вовсе не существовала для Ярича и воспринималась им в лучшем случае, как толпа болельщиков и благодарных слушателей.

Зимой, когда было невозможно заниматься на открытом воздухе, Ярич должен был читать теоретический курс, но по традиционному школьному сговору кто-нибудь из гимназистов наводил