Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Становись! — раздался голос подходившего к станции солдата. — Стройся!

Было слышно, как солдаты отозвались на команду и начали строиться.

— Становись! Все в строй! — кричал теперь и другой голос. — Стройся, всем покинуть станцию! Станцию освободить!

Команду подхватили и другие голоса, один здесь, другой там, третий еще где-то. Она передавалась из уст в уста.

— Построиться в колонну и освободить станцию, — повторил голос совсем рядом. — Вы обойдите вокзал, чтобы кто-нибудь не остался, — сказал человек, к кому-то обращаясь. — Проследите, чтобы ни одного солдата на станции не осталось.

Несколько пар ног разбежались в разные стороны, слышалось, как они кружат по станции. Солдат затаился в своем углу. Он сжался, ему казалось, еще больше, решив не подчиняться команде. Тут кто-то прошел под окном.

— Солдаты, становись! Станцию покинуть! — прозвучал громкий голос на пустом перроне.

Затем говоривший поднялся на террасу и прошел мимо открытых дверей зала ожидания, бросив туда взгляд. Но солдата не заметил. Потом шаги послышались на щебенке и смолкли.

Все стихло, солдат оказался словно в простреливаемой полосе. Вот еще одно непонятное событие миновало его, реальное и все-таки похожее на мираж или сон, неожиданно возникшее и так же неожиданно исчезнувшее. Они были одни, он и сумрак, который заполнял зал ожидания, уже сизый, осязаемо растущий в сонной тишине.

Вдруг кто-то вошел. Солдат не шевельнулся.

— Вы здесь? — спросил чей-то голос, которого он, поглощенный совсем иными ожиданиями, не узнал. Он не понял, к нему ли обращаются, но дернулся.

— А, вы тут! — ответил на это голос.

Он встал поспешно, или ему только так показалось. И почувствовал, словно чары разбились, из оцепенения он возвращается к жизни. Жизнь давала о себе знать этим голосом, может, и слабым, но именно таким, и в то же время словно разделенным на множество голосов, как в большом полифоническом хоре. Наконец он осознал, что на самом деле это был только один голос, голос девушки, которая в весеннем пальто вошла в зал ожидания и остановилась в светлом проеме дверей. Контуры ее фигуры были расплывчаты и неясны, и от этого она тоже казалась миражем.

Но теперь он не испытывал страха.

— Я вас ищу повсюду. Я искала вас. Почему вы так ушли? — говорила девушка. — Я только на минутку выскочила к подруге, вы видели ее утром, там, возле нашего дома, а вы уже ушли.

— Надо было, — сказал солдат. — Я должен был. Еду дальше.

— Едете домой?

— Не знаю. Может, домой, может, еще куда. Посмотрю.

— Жалко, — сказала девушка.

— А…

— Я пошла за вами. Мои не хотели меня пускать. Тогда я собрала вот это, потому что слышала, что вы ничего с собой не взяли.

И она протянула ему завернутый в бумагу пакет.

— И из-за этого вы пошли за мной? — спросил солдат, кивая на пакет. — Не нужно было… Поздно уже.

Девушка помолчала, все хуже различимая в сумерках, и повернулась, собираясь уйти.

— Не из-за этого, — сказала она солдату, который в первый момент удивился, но тут же счел это естественным, — не только из-за этого.

Она подняла голову и, улыбаясь, посмотрела ему в лицо, а он стоял, онемев и выпрямившись, и недавнее его удивление возвращалось и раскрывало перед ним видимые и очень широкие горизонты, в которых она, казалось, не сомневалась. И теперь она смотрела туда, довольная и почти счастливая.

Радость ее была очевидна. Она и не скрывала ее. Наконец она повернулась и пошла — теперь в самом деле.

Он шагнул за ней через порог зала ожидания, в сумрак.

На улице горел хрустально-яркий румянец солнечного заката, бросая отблески на невысокие крыши вдоль дороги.

— Вам надо идти, — сказал солдат. — Поздно.

А может, и опасно, хотелось ему сказать, но он не сказал. Только повторил:

— Поздно.

— Да, — ответила девушка отчетливо. — Поздно, я знаю. Иду.

Перевод с сербскохорватского Р. Грецкой.

Мирко Божич

ЛЕГЕНДА О ДЕВУШКЕ И ДУБЕ

I

Солнце еще не выглянуло из-за горы, но заря уже зарумянилась, катя теплые воздушные валы. Женщины удалялись. Мать Смили смотрела им вслед в каменной пустыне растерянным, блуждающим взглядом, словно сбилась в пути, осталась без сил, лишилась зрения. Она отставала все больше, а те еще по холодку войдут в село и напоят детей. Издали женщины походили на вереницу муравьев. Опершись руками о скалу, она немного отдохнула и, тяжело дыша, снова тронулась в путь. Вода в баклаге булькала, в плечи и под ребра больно впивались веревки.

Солнце нагнало ее, и она пошла еще медленнее и неувереннее. Нога зацепилась за камень, она почувствовала боль, упала лицом вниз и рассекла подбородок. Кровь залила шею и белую рубашку. Она хотела подняться, но тяжелая баклага тянула ее к земле. Тогда она попробовала развязать веревки, освободиться от баклаги, но, бессильно шаря руками в этой каменной мышеловке, изнуренная, преодолевая боль в натруженных костях, нечаянно задела втулку. Вода полилась, она помертвела от страха. Напрасно она старалась заткнуть горлышко тряпочной затычкой. Вода быстро вытекала. Утекали ее труд и ее жизнь. Она попыталась лечь на бок, чтоб спасти воду, но солнце ослепило ее и расслабило члены. Судорожные движения ее напоминали предсмертные взмахи крыльев подстреленной птицы. Встать она уже не могла. Ей казалось, что на спине у нее тяжелый камень, а каменная осыпь — дно омута. Поднималось солнце, а глаза ее застилал мрак. Она больше не слышала ни биения своего сердца, ни пения цикад. Затихла и тоненькая струйка из баклаги. Капли перестали капать, кровь — кружиться по ее жилам.

Смиля ждала мать у своего дома. Она ковыряла прутом длинную муравьиную дорогу. Подняв голову, она увидела женщин с баклагами на спинах, которые, молча и тяжело дыша, расходились по домам. Смиля посмотрела в сторону далекого источника. На каменистой дороге ни души. Солнце стояло высоко. Матери не было.

У Смили большие черные глаза, кудрявые волосы. Не дождавшись матери, она помрачнела и по едва заметной тропинке пошла ей навстречу. По дороге она украшала репейником свое старенькое, сшитое мешком платье, скакала на одной ножке, перепрыгивала через расселины.

Вот наконец и мать. Лежит, прислонившись лбом к камню. Смиля села рядом, подняла спавший с головы матери платок и тихо позвала: «Мама, мамочка». Сжигаемая палящим солнцем, мать не отзывалась. Смиля пососала мокрое горлышко баклаги и принялась месить влажную землю, выпрямляя заодно оживленное водой деревцо с тремя тоненькими побегами. «Мама, мамочка», — плакала девочка подле мертвой матери, приминая сырую землю вокруг молодого деревца.

Тень — короче не бывает, солнце — в зените. Усталые лошади все в пене,