Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Неизвестно, кто вышел первый. Похоже, что первого и не было. Людей сразу появилось много — с заступами и кирками. Они молча копали ямы, переворачивали мохнатые трупы — распознавали собак.

Черный пес с большими отвислыми ушами; его лай разносился далеко по крутым холмам и пересохшим ручьям.

Серый никогда бы не вырос крупным. Уши у него стоячие и острые, как у рыси; ребра всегда сосчитать можно; черные, поросячьи глаза, вечно оскаленный, голосистый. В зубах зажат клок зеленой шинели. Подстрелили его у околицы, за которой уже начинались поля, там он и скорчился.

Огромный пегий кобель, голова крупная, как у теленка; этот любил, высунув язык, дремать под акацией. Дети, проходя мимо, клали ему на язык кукурузу; обнаружив обман, он рычал. Этот грузный и хромой пес погиб первым — сунулся что-то обнюхать. Прежде, бывало, всегда ходил с Живаном на ярмарку.

Закапывали собак там, где их настигла смерть.

Молоденькая, длинная собачонка с глазами, заросшими черной густой шерстью, стерегла овец — всегда была при стаде, но держалась в сторонке, на расстоянии; собака-воин — лаяла только тогда, когда было нужно.

Мигали фонари около домов, заборов, копен. Зернистый снег осыпался с собачьей шерсти, росли снежные холмики.

Потом стали думать о людях.

Тусклый свет фонарей удлинил тени крестьян и собачьих трупов. Изредка кто-то ронял слово, больше объяснялись мимикой; приподнимали брови, поводили носом — соглашались, одобряли. Шел немой крестьянский договор.

И опять же неизвестно, кто первый вытащил из ограды жерди и сколотил крест. За ночь многие сделали кресты. Некоторые сразу же славянскими буквами выжгли на крестах раскаленным железом имена расстрелянных.

Женщины начали готовить кутью; запахло вареной пшеницей, которую толкли в деревянных ступах у порогов.

II

В полдень закапало с крыш; потекло по стенам домов. Снег стал грязным, пополз по скатам кровель, и возле труб проглянули темные черепицы.

Звонили все три церковных колокола; разрывали улицу и человека на части; рыдал перезвон, туман тащил его вниз, вбирал в себя, отчего звон становился сиплым.

Перед комендатурой сменился немецкий караул. Солдат поправил каску и начал рукой растирать покрасневшее ухо.

В начале улицы появилась голова похоронной процессии.

Впереди шагал Иеремия. Он в крестьянской одежде, только борода да длинные волосы говорят, что он церковный служащий. Высокий, сутулый, он покачивается на ходу; его черная, нестриженая борода топорщится, как сухой куст; пар выбивается из волос и заросших ушей. В правой руке, на уровне своего большого носа, он держит железный крест. В левой у него палка — выломанный в лесу дубок. Иеремия весь подался вперед — к железному кресту, — словно тащит за собой все шествие.

На полшага позади Иеремии ковыляет почтальон; в руках у него поднос из корчмы, и на этом кусочке жести — список, прижатый камнем. Почтальон хромает, все время припадая на правую ногу.

За ними — семнадцать белых могильных крестов; они кривые и разные, запах свежеочищенной древесины наполнил улицу. Живое солдатское кладбище. Кресты несут оставшиеся в селе мужчины.

На крестах колесной мазью выведены имена: Живадин Иеремич, Павле Живич, Светозар Костич… Дальше — не разобрать, кресты покачиваются, заслоняя друг друга, и только на мгновение фамилию открывают вдруг целиком.

На некоторых крестах зеленые и желтые латинские буквы — пошла в ход краска, оставшаяся от двуколок и колясок. Есть кресты и с округлыми славянскими буквами, алыми, сиреневыми, а есть и с коричневыми — выжженными раскаленным железом.

Шагает маленькое солдатское кладбище; каждый крест — это деревянный человек: раскинул руки, плотно сдвинул ноги, стал одноногим — приготовился, чтоб легчз было закопать его в землю.

За крестами — семнадцать поминальных блюд. Их несут промерзшие дети, сопливые от слез, с красными ушами. В руках — тарелки с кутьей, только белых сахарных головок нет.

На каждом блюде — свеча. Мерцают семнадцать свечей и у подножия крестов. Поднимаются жидкие дымки, то одна, то другая свеча гаснет; три крестьянки в черном, похожие на колдуний, подбегают к потухшим свечам и снова их зажигают; бормочут что-то и встряхивают детей за плечи.

Туман рассеивается, заползает под стрехи и низкие балконы. И вот наконец видна вся процессия — огромный черный клин врезался в главную улицу городка.

На талом снегу не слышно ступают опанки. Нет ни хора, ни священника — никто не поет. Нет причитаний и тихого гомона, которые обычно сопровождают похороны. Идут себе люди, держа путь на окраину городка, где находится кладбище.

Звонарь тянет за веревку — раздаются удары колокола, и, кажется, Иеремия по ним равняет шаг, а за Иеремией следуют купа крестов и дети с кутьей; мигают свечи, некоторые гаснут, но женщины их тут же снова зажигают. Иеремия выше поднимает железный крест и, заметив прохожего, поворачивается к нему. Торговец и сапожник, прижавшись к стене дома, снимают шапки в знак уважения к усопшим.

Позади тарелок с кутьей лишь приметы погибших.

На дощечках, на расшитых подушках — фотографии, ярмарочные, армейские, свадебные.

Митар Швабич в артиллерии; фотограф нарумянил его, подрисовал брови; лицо серьезное, из-под пилотки торчит жесткий чуб — ни дать ни взять шомпол для пушки.

Янко Сврзич снялся на ярмарке возле бочонка с пивом — продал корову и, улыбаясь, поднял кружку, словно с самим богом чокается.

А дальше — только черная палка и на ней шляпа; головастый был человек; раскачивается пустая шляпа, мотнется то вперед, то назад, будто заломили ее на затылок. А потом сползает набок, словно под коровье вымя заглядывает. Имя ее хозяина — Живадин, палку несет его ближайший сосед.

Опять армейская фотография: на ней два товарища. Один наскоро зачеркнут — нечего ему здесь делать, он живой, в плену.

Девушка несет сосновую ветку, украшенную желтыми, белыми и алыми нитками. На ветке ранец и фуражка, желтеет значок седьмого класса. Это гимназист Радое.

Идет немое шествие, перекошенные от плача морщинистые женщины всхлипывают, глотают туман. Иеремия держит шаг; по улице, над головами, стоит беспрерывный звон.

Возле комендатуры немец опустил винтовку, встал навытяжку. Иеремия повернул голову, выставил железный крест. И, словно по сигналу, оборачиваются и те, что несут деревянные кресты, поминальную кутью, вещи погибших, оборачивается вся процессия; шествие замедлило ход, один из мальчиков уронил кутью в снег.

А ниже, у кафе «Пахарь» и длинного здания гимназии, выстроились жители городка: мужчины, шедшие по делу, женщины с хозяйственными сумками; мужчины снимают шапки, шляпы; женщины, напуганные множеством белых крестов, крестятся, вытаскивают платочки, вытирают глаза. Кладбище переселилось на улицу.

Каждого Иеремия исподлобья окидывает взглядом и без устали крестит железным крестом. Взмахивает дубинкой и медленно продвигается вперед. За ним подпрыгивает почтальон, крепко сжимая в руках поднос со списком.