Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

class="p1">Мастер выпрямился и взглянул на партнера. Тот деликатно улыбнулся. Зрители уже потеряли интерес к их партии и следили за игрой на других досках. Только какой-то старичок сидел против них в первом ряду и не то смотрел, не то дремал.

Тогда мастер медленно протянул руку и сделал тот единственно возможный ход пешкой на одно поле перед королем. Это и был решающий ход в его шахматной карьере. Пальцы его чуть дрожали, но он был спокоен. Откинувшись на спинку стула, он закрыл глаза и думал: «Вероятно, я не ошибся, наверняка есть выход, только я не смог его найти. Я устал. Все покажет домашний анализ». И вдруг он понял, что ему безразлично, что покажет анализ, безразлично, где и как он допустил ошибку, безразлично, что и в этот раз — последний — он не пройдет в финал. Ему все безразлично! Наступил час смирения.

Он вспомнил о письме, распечатал его и стал читать. Жена писала о будничных делах, о том, что все здоровы, что идут дожди. Нет ни слова о деньгах. Очевидно, получила надбавку на детей (у них двое детей), и этого до конца месяца ей хватит. Это хорошо.

Белые делают ход.

— Шах! — говорит мастер и переводит на другую сторону ферзя.

Хорошо, что жена не пожелала ему успеха в матче, теперь бы это прозвучало иронией. В шахматах она не разбирается и скучает, когда он дома часами сидит над доской без единого слова. А ведь она может требовать, чтобы он разговаривал с ней о том, что ей интересно, чтоб он ходил с ней по субботам на прогулку или в кино.

Белые не задерживают ответный ход.

— Шах, — снова говорит мастер.

А-а, на другой стороне листочка пишет дочь. Она уже не маленькая — ей четырнадцать лет — и думает о нарядах. Напоминает, чтобы он не забыл об обещанной блузке с народной вышивкой. Мастер улыбается. Нет, он не забудет. Он сэкономил на командировочных и получит еще утешительную премию, денег будет достаточно — можно купить хороший подарок и ей и сыну. Мысль вдруг резко уходит в сторону: может, если б не надо было экономить деньги, если б он пустил их целиком на питание, у него хватило бы сил на борьбу за последнее очко. Но, брезгливо поморщившись, он тут же отмел эту мысль, удивившись про себя: до какого эгоизма иногда доходит человек и какие только мысли не приходят на ум о самых близких и дорогих ему людях.

Белые передвинули своего короля.

— Шах, — сказал мастер.

Но это последний ход, который ему удалось сделать. Белый король уже отыскал себе надежное убежище. Подумав еще немного, мастер тихо произнес: «Сдаюсь!» Партнеры подписывают бюллетени. На демонстрационной доске табличку «Черные сдаются» вешают на шею его королевы.

Мастер не начинает анализа партии, как это обычно делают проигравшие, доказывая победителю, как и с какого момента партия могла бы пойти по другому руслу, в их пользу; поступают так больше всего для того, чтобы успокоить нервы и не выглядеть очень подавленными. Он сразу встает и бросает взгляд в зал. Все же в его глазах стоит какой-то влажный отблеск, который еще не успело стереть смирение. Но этого никто не замечает: публика здесь смотрит на шахматные фигуры, а не на людей.

Перевод с македонского Д. Толовского и Н. Савинова.

Антоние Исакович

ПОГРЕБЕНИЕ

При захоронении расстрелянных не допускать траурных шествий сербского населения.

Запретить установление крестов, украшение могил и т. п. Исходя из этого, захоронения надлежит производить в заведомо отдаленных местах.

Из приказа немецкого генерала Бёме 1/X 1941 г.

I

Трубы пялятся на небо и ничего не могут найти.

Метелка дыма неподвижна, словно смерзлась, потом расползается, и на небе возникает пестрый узор. Так дым говорит, что село живет.

В горах снег синеватый, как и небо. Селом завладела белизна, повсюду стеклянный блеск. Река за домами завалена сугробами и льдом. На голых вербах и вязах — черные зимние птицы.

Вяз укоренился на берегу реки, крестьянин — в своем селе. Отправляясь в город, крестьянин смотрит на небо и на вяз; возвращаясь, снова смотрит на них.

В воротах, возле сараев и на дорожках — там, откуда они бросались на немцев. — лежат черные и пегие трупы. Некоторые из них, прошитые свинцом, из последних собачьих сил уползали за дома и коченели в зарослях боярышника, возле низеньких стогов, на мягких полянах.

Крестьяне не выходят из домов, не хоронят своих сторожей. От ночных морозов собаки побелели и словно бы ссохлись, снег засасывает их все глубже.

Только сельский почтальон ходит в город. В сумерках, когда он возвращается домой, на дощатом мостике скрипит его деревяшка. Ближние дома слышат деревянный шаг почтальона — приоткрывают окна, двери.

— Дальше погнали.

— Куда?

— Люди видели: погрузили в вагон «г». Всех.

— Куда повезли?

— Не знаю. Неизвестно.

Зимний мрак быстро накрывает село и подмораживает тонкий слой оттаявшего за день снега. Все закрывается, дома уходят в себя.

На следующий день, в сумерках, снова скрипит деревяшка. В окна и двери высовываются головы.

— Знаю, где они. Увезли в Крагуевац.

— Езжай туда.

— Не разрешают. Пропусков не дают.

— Ты должен поехать, ты — наш почтальон.

— Их повезут дальше?

— Неизвестно.

— На работы в Германию?

— Неизвестно.

— Кормят?

— Наверно.

Почтальон пошел дальше, возле колонки остановился, сбил палкой сосульку с железного крана. Лед со звоном упал на решетку, почтальон повернулся на своей деревяшке и пристально посмотрел на дымы в небе. Он покачал головой, словно укоряя в чем-то черные короткие трубы на крышах домов.

Мороз пробирался за шиворот и уже начал наращивать на кране новую прозрачную сосульку.

В пятницу почтальон долго стоял перед селом — не хотелось ему переходить мост. На морозе снег слежался, сделался звонким — деревяшка обязательно заскрипит. Если б можно было перескочить мост и юркнуть в дом! Темнело, мертвые собаки на снегу едва видны.

Озябшими пальцами почтальон вертел в кармане сложенную вчетверо бумагу — список, полученный в городе. Вытаскивал из усов ледышки, смотрел на голые вязы, на которых уже повисли первые хлопья мрака.

Наконец деревяшка издала стон. Скрип — открываются двери, одни, другие, потом окна. В них — головы; в сумраке не различишь, где нос, глаза, рот.

— Где они?

— Говори, язык проглотил, что ли?

— Ну говори же, где они?

— Нигде.

— Все?

— Вот, все в списке. Официально заверено.

— В один день?

— В один, всех.

— Когда?

— Позавчера.

— Тела привезут?

— Просил. Не дают. Сказали: вот список, все расстреляны. Решение высшего, говорят, командования.

Почтальон спускался вниз по улочке, его дом стоял