Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Все видит и все знает. И сколько соли дают за лисью шкурку, и на сколько кадей [648] пшеницы меняют кусок бархата на Волыни.

— Хорошо идут наши мечи и кольчуги в Булгаре, а в Тмутаракани — меха и кони, — говорил он Словише. — Бывал я и во Владимире. Большой и красивый город.

— А в Киеве бывал? — спросил Словиша.

Прибыток рассмеялся:

— Оно сразу и видать, что человек ты не торговый. И в Киеве я бывал, и в Чернигове, и в Галиче, и в Новгороде. Спроси лучше, где не бывал.

— И в Царьграде?

— В Царьграде не бывал, — сознался купец. — Мы за моря не ходим.

— А нынче куда идешь?

— Иду в Чернигов. Брат у меня там помер, хочу забрать его деток.

— Добрый ты человек, Прибыток, — сказал Словиша.

— А как же? Своя кровь, — польщенный, проговорил купец. — Не идти же мальцам по миру. А я приставлю их к делу. Вырастут — научу торговать. Своих-то у меня нет.

— Отчего же?

— Да вот. Жена-то померла через год после свадьбы.

— С кем же ты живешь?

— С сестрой. Калека она у меня. Хроменькая. Так вместе век и коротаем…

Пораскинув и так и сяк, решил Словиша, что одному пробираться через леса и впрямь опасно.

— Возьми меня с собой, Прибыток, — попросил он купца. — В тягость я тебе не буду. Зато, глядишь, в дороге чем подсоблю.

— Оно-то так, — согласился купец. — Да только не один я. С людишками переговорить бы… Нынче разный народ по дорогам бродит.

Он поднял на Словишу смущенный взгляд:

— Ты того… Ты на меня не обижайся…

— Чего же обижаться-то? Я ведь, коли что, и один. Мне ведь не привыкать, — сказал Словиша.

— Ты на меня не обижайся, — повторил Прибыток. — Я сейчас, я мигом.

И вышел из избы. Угрюмый мужик, сидевший у окна, неодобрительно покосился на Словишу. Дружинник подмигнул ему.

Скоро Прибыток вернулся, весело сказал Словише:

— Согласились.

— Вот и ладно, — обрадовался Словиша.

Утром двинулись в путь. Выехали за ворота, свернули в лес. Ночью прошел дождь, в лесу было прохладно, пахло зеленью и хвоей. Привязав коня к задку телеги, Словиша лежал на мешках с солью и смотрел на плывущие по небу облака.

К полудню пригрело солнце, и дружинника разморила дрема. Он не заметил, как заснул, а проснулся оттого, что телега стояла, а возле телеги толпились люди. Позади всех суетился Прибыток. Лицо его не понравилось дружиннику, и Словиша потянулся за мечом. Но меча под рукой не оказалось.

Словиша сел на мешке и протер глаза.

— Эй, Прибыток! — крикнул он через головы мужиков.

— Тута я! — живо отозвался Прибыток, выглядывая из-за широких мужичьих спин.

— Это что за народ? — спросил Словиша.

— Мужики.

— Вижу, что мужики. Да только раньше я их что-то не видел.

— Из лесу мужики, — охотно пояснил Прибыток и снова юркнул за спины.

— А меч мой где?

— В щелку провалился, — сказал один из мужиков и взял Словишу за рукав кафтана.

— Ты меня не трожь, — вырвался Словиша и вскочил на ноги.

Мужики незло засмеялись.

— Прыткой…

— А глазищи-то…

— Сымай его, чего глядеть!

Двое мужиков запрыгнули в телегу, столкнули Словишу на землю. Вокруг загоготали.

— Чего ржете? — рассердился Словиша.

— А то и ржем, что прыткой.

— Ишь, странничком прикинулся.

— А меч княжеской.

— И в суме соболя.

Тут сквозь толпу протиснулся мужик с хмурым взглядом тот — самый, в рваном зипуне.

— Здорово, кум, — сказал он с улыбкой.

— Ты кто? — спросил Словиша.

Мужик сказал:

— Летяга. Сотник князя Рюрика Ростиславича. А ты кто?

— Никто.

Летяга хмыкнул и приказал, оборачиваясь к мужикам:

— Вяжите его да в телегу. И ты, Прибыток, помоги.

Словишу связали, снова усадили на мешки с солью. Рядом, свесив ноги, присел Прибыток. Стараясь избегать укоризненного взгляда дружинника, сказал со вздохом:

— Служба княжеская — дело подневольное. Эх-ха!

— Иуда ты! — оборвал его Словиша и дернулся на мешке.

— Кому Иуда, а кому верный слуга, — тихим голосом объяснил Прибыток. — Мы ведь за тобой от самого, почитай, Новгорода следим. Все приглядывались, все промеж собой смекали: тот али не тот. Тот. Попался!..

Словиша сплюнул:

— Зря везете меня.

— Чего же зря? Все яснее ясного: меч-то Святославов, — значит, и ты Святославов гонец.

— Эка рассудил. Дурак ты, Прибыток. Будет вам с Летягой от Рюрика Ростиславича взбучка.

— А это ишшо поглядим.

Прибыток чмокнул и взмахнул над головой кнутом. Кони побежали быстрее, телегу замотало на рытвинах и на корнях деревьев. Словиша выругался, лег на спину.

Как и утром, по ясному небу плыли белые облака.

5

Допросив Словишу, Рюрик отпустил его. Да еще дал золота на дорогу, да еды, да коня. А Летяге велел проводить дорогого гостя.

— Передай Всеволоду от меня поклон, — сказал он на прощанье. — А на нас не серчай.

— Ну что? — спросил Словиша еще больше посмурневшего сотника. — Словили Святославова гонца?

— С кем беды не бывает, — ответил, избегая его взгляда, Летяга. — Все Прибыток наплел, от него и пошло. Ох, и достанется нам от князя.

— Прощай, Летяга.

— Может, свидимся…

Ускакал Словиша на солнечный восход. И, продираясь сквозь леса к Москве, не думал о том, какую добрую весть принес осторожному Рюрику.

Выслушав Прибытка с Летягой, побеседовав со Словишей, понял Рюрик, что самое время ему сейчас идти не мешкая на Киев. Еще не скоро соберется Святослав с силами, еще не скоро дождется ответа от Всеволода, а у Рюрика войско вот оно — под боком. Нет, не помирившись со Всеволодом, не пойдет старый князь в свой Киев. Осторожен Святослав, хитер и осторожен. Зато Рюрику другого такого случая, может, и до смерти не дождаться. И он не любит рисковать, и он живет с оглядочкой, да тут и оглядываться нечего — пора собирать дружину и идти на Днепр. Ни за что не опередить его Святославу: пока-то он еще переберется через волоки!

Сладко щемило сердце Рюрика, когда во главе своей дружины, восседая на высоком коне, приближался он к Киеву. Зажмурившись от счастья, со слезами на глазах вглядывался он в золоченые шеломы церквей, улыбался и гнал коня все быстрее и быстрее, подстегивая его крученой плеточкой.

Знал Рюрик — откроют киевляне ему свои ворота, не станут драться за бежавшего в Новгород Святослава, да и боголюбовский разор у них еще на памяти, но все же волновался.

Вот уже сколько лет грезился ему высокий киевский стол, ночами видел он, казалось, несбыточное: валит пестрый люд по улицам Киева, давят друг друга мужики, спешат взглянуть