Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

пустился на ночь глядя в путь, но поворачивать коня ему не хотелось, да и думы были невеселы: нет, не полюбит его Досада, зря он старается, зря надрывает сердце. А брать ее в дом без любви — только маяться. Где уж ему тянуться за боярской дочерью!

Гнал он коня по пустой дороге, стегал его плетью. Сердился конь, вскидывал голову, недоуменно взглядывал на седока: аль подменили ему хозяина или бес в него вселился? Но, устав от скачки, Ратьшич сам придерживал его, а то и вовсе опускал поводья — ехал тихо, не видя и не слыша ничего вокруг.

Так наехал он за полночь на одинокий костер, удивленно остановился. У костра полулежал, опершись на локоть, небольшого росточка мужик, рядом пощипывал траву оседланный конь.

Услышав топот, мужик вскочил на ноги, вгляделся в темноту.

— Эй, кто там? — крикнул Ратьшич с коня.

— Подъезжай, увидишь, — сказал мужик.

«Смелый», — подумал Ратьшич и приблизился к костру. Приглядевшись наметанным взглядом, сообразил, что под кафтаном на мужике кольчуга; в траве лежал шлем. Длинные русые волосы крупными прядями спадали мужику на плечи.

Кузьма сам себе не поверил:

— Да никак, Словиша?!

— Он самый и есть. А ты Кузьма.

— Верно.

Ратьшич проворно спрыгнул на землю, обнял дружинника. Пригляделся: вроде бы все такой же, только лицом потемнел, да заострились скулы. Глаза глядят по-прежнему молодо.

— А сказывали, что сидишь ты у Владимира в порубе, — опустился на корточки возле огня Ратьшич.

— Верно сказывали, — кивнул Словиша. — А нынче вот — ко князю гонцом, везу от Святослава гостинцы.

— Порадуешь Всеволода…

— А ты-то как? — спросил Словиша.

— Живу, не жалуюсь.

— Да-а, — неопределенно протянул Словиша и сломал о колено сухую валежину, сунул ее в огонь под красные уголья. — Еду вот я на коне, гляжу вокруг, и сердце радуется. Дай, думаю, разложу костерок. В ночи все равно не ждет меня князь. А то соскучился по родному дымку, когда-то еще посижу у огня?..

Ратьшич тряхнул головой, засмеялся.

— Ты что? — удивился Словиша.

— Вот ведь какие чудеса случаются, — сказал Кузьма. — Скакал я нынче и думал: велико Ополье, а ни живой души на дороге. Хоть бы кто повстречался…

— Тебя тоже в ночь понесло.

— А! — Ратьшич махнул рукой.

Словиша достал из брошенной рядом с плащом сумы хлеб и кусок жареного мяса, разломил, половину протянул Кузьме, мясо разрезал узким засапожным ножиком.

— Видел я вчера на переправе через Нерль булгарских купцов, — сказал он, уплетая за обе щеки. — Едут не нарадуются: тихо стало, бояться некого. Не шалят на дорогах разбойнички, твердой рукой правит Всеволод.

— Он и зипунников с Волги потеснил, — согласно кивнул головой Ратьшич.

— А на юге все враждуют из-за Киева. Попал я по пути в Рюриков стан. Да, не скоро вернется Святослав на свою Гору. Объединятся Ростиславичи — не видать ему Киева.

— Зря старый князь поддержал Романа.

— Думал, силы за ним неисчислимые.

— На Новгород понадеялся…

Словиша хмыкнул.

— Новгородцам голову в костер совать ни к чему. Вон и нынче уже поговаривают: зачем нам Владимир, позовем другого князя. Не сядет Святослав в Киеве — не видать и сыну его новеградского стола, — сказал он.

— Умен князь Всеволод. Даром что молод, — кивнул Ратьшич.

— Умен, — согласился Словиша.

Небо на востоке начинало сереть. В траве вспорхнула и защебетала ранняя птаха.

Костер догорел.

Когда Ратьшич со Словишей подъезжали к Владимиру, солнце уже озарило купола многочисленных церквей.

У самых Серебряных ворот навстречу им попался юркий мужик с перекинутым через плечо мешком. Сзади плелась молодуха и что-то кричала ему вслед. Мужик сплюнул и остановился.

Ратьшич улыбнулся: от вчерашних пасмурных мыслей не осталось и следа. Молодец Словиша — сам бог послал его Кузьме.

Все вдруг высветлилось вокруг: и сбегающие налево к Клязьме зеленя, и широкая речная пойма, и лес, укрывший сплошной стеной муромскую сторону, и крытые щепой беспорядочно раскинувшиеся на косогоре избы посада.

Кузьма пришпорил коня и нагнал Словишу под высокими сводами ворот.

2

Зихно, поправив мешок на спине, проводил любопытным взглядом всадников.

— Ноги у тебя как у борзой, — сказала, нагоняя его, Злата. — Куды летишь, спотыкаешься?

— Тьфу ты, — сплюнул Зихно и сел на обочине. — Никуды не пойду.

— Вот и сиди.

Зихно поглядел на Злату с тоской, поковырял пальцем дырявый лапоть.

— Ну скажи, ну что ты за мной увязалась?

— Захотела и увязалась, — бойко ответила Злата и, подоткнув сарафан, села с ним рядом.

Закончив роспись Успенского собора, — неделю тому назад это было, — Зихно снова загулял у клобучника Лепилы. Злата все дворы оббегала, выплакала все глаза. Никитка, как мог, успокаивал ее:

— Да никуды не денется твой Зихно. Дорогу домой знает.

Зато Аленка подливала масла в огонь:

— У непутевого все по-непутевому. Поди, пристроился к какой вдовице под бочок.

Злата — в слезы. Едва успокоила ее Аленка.

— А не поискать ли богомаза у судовщиков? — предложил Никитка, вспомнив, как однажды рассказывал ему Зихно о знакомом своем Яшате.

Пошли к судовщикам. Нашли Яшату.

— Не, у нас его не было, — сказал судовщик. — А вы загляните-ко к златарю Толбуге.

Постучались к златарю. Толбуга, распухший с перепоя, с покорябанным лицом и подбитым глазом, шепнул Никитке, что Зихно был у него, пил, но жена проводила богомаза ухватом.

— Злючая она у меня, — сказал Толбуга. — Ну ровно пес цепной.

Сказал и опасливо нырнул за дверь. В горнице послышались возня и глухие удары.

— Я те покажу цепного пса! — слышался за дверью басистый женский голос. — Я те покажу!..

Перепуганные, Никитка со Златой выскочили за калитку. Отдышались. Постояв на солнцепеке, решили искать Лепилу. Едва достучались до клобучника.

— Чо грохочете, людям спать не даете? — спросил Лепила, отворяя дверь. Узнав Никитку, вымученно улыбнулся.

Из темноты раздался знакомый голос богомаза:

— Высока у хмеля голова, да ноги жиденьки.

— А ну-ка, покажись на божий свет, — просунулся в дверь Никитка.

Зихно выполз из-под рваной ферязи, уставился на него пустыми глазами. Никитка схватил богомаза за шиворот.

Лепила отступил за порог, завопил истошно:

— Режут!

Протрезвев от крика, Зихно уперся в притолоку обеими руками.

— Ты меня, Никитка, не трожь, — сказал он заплетающимся языком. Увидев Злату, осклабился. — Вот и голубка на порожек присела: гули-гули…

Злата заплакала, отвернувшись. Никитка упрекнул богомаза:

— Креста на тебе нет, Зихно.

— У баб у всех глаза на мокром месте, — буркнул богомаз, но заметно попритих и покорно поплелся за Никиткой. Злата, всхлипывая, шла сзади.

Встречные мужики на улице останавливались, узнавали богомаза, подшучивали:

— Снова взяли Зихно в полон.

— Ведут, как быка на поскотину…

Два дня богомаз отсыпался. На третий, попарившись в