Три раны - Палома Санчес-Гарника

Сифуэнтес Мартин оплатила не только участок, чтобы похоронить на нем Андреса Абада, но и мраморную плиту с его именем и двести молебнов за упокой его души в часовне, – говоря со мной, Мартина бросала быстрые и внимательные взгляды на записи в тетрадке. – Еще интереснее сумма, которую она заплатила: пять тысяч за участок, пятьсот за плиту и около сотни за службы. Это огромные деньги по тем временам, скорее даже целое состояние. Просто похоронить тогда не стоило и трех реалов, места было полно. Как минимум, это очень необычно. Я не знаю, отслужил ли те службы священник, но очень странно, что мраморная плита так и не была установлена и что всегда считалось, что останки принадлежат неизвестному. И это при том, что старый Эухенио всегда знал, о ком речь, потому что сам его хоронил.

– Вы спрашивали его об этом?

– Разумеется. И он подтвердил, что лично хоронил тело Андреса Абада. Чего я не могу понять, так это зачем он скрыл имя Андреса и зарегистрировал его как неизвестного. Вот что не дает мне покоя.

– Сделав это, он обрек его на забвение.

– В этом-то и загадка. Почему он обрек Андреса Абада на забвение? Когда я нашла эту тетрадку, я пошла к Эухенио. Я знаю его с детства, училась с его дочками в школе, мы провели немало воскресных вечеров у него на крыльце. Его жена, теща Землекопа, была славной женщиной и всегда угощала нас какао и ванильно-сливочным печеньем, таким вкусным, что с ума можно сойти. Так что я хорошо знаю Эухенио. Сейчас он сильно постарел, но вы не представляете себе, какая у него была голова. Он помнил каждого покойника, знал, где лежат все, кого он хоронил, и многим помог разыскать могилы своих забытых или утерянных родственников. Я стараюсь беспокоить его как можно реже, но когда он был в лучшей форме, я несколько раз приходила к нему, чтобы найти каких-то людей и разобраться в запутанных ситуациях, а таких было немало. Но когда я обратилась к нему с этим вопросом и назвала имя Андреса Абада, он не успел даже слова сказать, как его дочь вытолкала меня взашей.

– Эрминия…

– Да, Эрминия. Она неплохая женщина, и я знаю, отчего у нее такой дурной характер, на ее долю немало выпало. Но ко мне она всегда относилась очень хорошо. В конце концов, мы с ее сестрой подруги. И вот, стоило мне упомянуть имя Андреса Абада, как она взбеленилась и выгнала меня, словно я дьявола помянула.

– А Землекоп?

– Спросила и его тоже, но он ничего не знает или не хочет знать. По правде говоря, я боюсь, что все дело в деньгах, которые Тереса Сифуэнтес заплатила за участок и плиту. Мне почему-то кажется, что кто-то присвоил себе эти деньги. Не зарегистрировал захоронение и положил в карман кругленькую по тем временам сумму. Дело было под конец войны, нарушений было море, никто не контролировал нас, как сейчас, и случалось всякое. И этого бедолагу обрекли на забвение. Не знаю, сделал ли это Эухенио в одиночку или на пару со священником. В любом случае, сегодня этого уже не выяснить. Разве что Эухенио сам расскажет, ему, по большому счету, уже все равно.

Мне вспомнились слова, сказанные Эухенио своему зятю: «Расскажи ему, это уже не важно, мне все равно». Я поведал ей о своей встрече с Эухенио.

– Он отлично знал братьев Абад, – подчеркнул я. – Когда я назвал ему их по имени и фамилии, он вспомнил их кличку, Чернявые, кажется. Но я так и не смог добиться от Гумера, чтобы он рассказал мне, что прошептал ему тесть на ухо.

– Знаете, – она задумчиво пожевала губы. – Гумер очень любит своего тестя и, я думаю, не хотел бы, чтобы на свет всплыло что-то настолько неприятное. К тому же, исправить здесь уже ничего нельзя. И в глубине души я его понимаю. Мне кажется несправедливым, чтобы в человека, который никогда не давал повода для пересудов, под конец жизни стали тыкать пальцами, – она скривила рот и сморщилась. – Вы же знаете, как это происходит в деревнях, а Мостолес, хотя и стал огромным, и в хорошем, и в плохом остается деревней, в которой местные знают друг про друга все и следят, как у кого дела.

– Может, вы и правы, – я посмотрел на нее и улыбнулся. – Здесь действительно материала на целый роман.

– Я же вам говорила.

– Еще вопрос: перезахоронением останков Мерседес после того, как выяснилось, где покоится Андрес, занималась Мануэла Хиральдо, так?

– Наверное. Тело ведь доставили из Галисии, а она живет там, все логично.

– Вы с ней знакомы?

– Лично – нет, только по телефону. Но в этой сеньоре тоже есть что-то загадочное, – и она наклонилась вперед, словно желая поведать мне какую-то тайну. – Немного времени спустя после того, как к нам привезли останки Мерседес Манрике, Мануэла позвонила мне по телефону (это был день рождественской лотереи, по радио пел детский хор из Сан-Идельфонсо) и спросила, можно ли отправить мне небольшую цинковую коробку, чтобы ее захоронили в той же могиле. Я объяснила ей, что открыть могилу можно только с разрешения собственницы участка, Тересы Сифуэнтес, так же, как и в случае с останками Мерседес Манрике.

– И что было дальше, что оказалось в этой коробке?

– Понятия не имею, я больше никогда не слышала ни про Мануэлу, ни про цинковую коробку.

– Видимо, еще чьи-то останки.

Она выразительно пожала плечами.

– Ну а кого еще, кроме мертвецов, хоронить на кладбище.

– С Тересой Сифуэнтес вы тоже не встречались?

Мартина лишь молча покачала головой. Затем быстро бросила взгляд на часы, непроизвольно показывая мне, что наш разговор пора заканчивать. По крайней мере, мне так показалось, поэтому я закрыл свой блокнот и встал, застегивая пальто.

– Не буду больше отнимать у вас времени. Большое вам спасибо.

Она тоже встала. Улыбнулась, обнажив белые зубы, прищурилась, поправила волосы и протянула мне руку.

– Удачи вам, расскажете потом, что и как, если удастся связать концы с концами. Мне интересно знать, чем закончилась история Мерседес и Андреса.

– Не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе.

Стоило мне выйти из прихода, как все мое тело пронзил жуткий холод. Казалось, кожа на щеках и кончике носа вот-вот отвалится под ледяным дыханием ветра. Я завернулся в шарф и стал дышать ртом, чтобы отогреть лицо. Вернувшись домой, я заперся в кабинете. Сел напротив фотографии Мерседес и Андреса у фонтана «Рыбы». Впервые мне показалось, что они улыбаются, глядя на