Отчий край - Константин Федорович Седых

– Там оба, – показал он на белую филенчатую дверь в комнату.

– Вы нам не нужны. Нужны те, – сказал Каргин. – Берите лампу и ведите нас к ним. Только без фокусов, если хотите жить…

– Сейчас, господа, сейчас! Разрешите надеть брюки…

– Не надо, шагай без брюк! – приказал Семен. – Потом оденешься.

Трясущийся адъютант взял лампу и с приставленным к затылку наганом Семена пошел в комнату.

Кайгородов спал на кровати лицом к стене. Свет лампы не потревожил его. Но Челпанов, занимавший диван у передней стены, спал на боку лицом к двери. Он проснулся, сел на диване и закричал тонким, пресекающимся от страха голосом.

Каргин подбежал к нему, приставил к груди наган.

– Руки вверх!..

А Семен и Лукашка навалились на вскочившего с кровати Кайгородова. Он отбросил их от себя и ринулся к кровати, чтобы схватить лежавший под подушкой наган. Тут его и настиг Замешаев, отличавшийся завидной физической силой. Он ткнул его кулаком в затылок, и Кайгородов, потеряв равновесие, упал на кровать ничком. Замешаев схватил его сзади, заломил ему за спину руки и крикнул:

– Давайте веревку!

Когда все было кончено, Семен обратился к запаленно дышавшему и смертельно бледному Кайгородову:

– Ну, полковник Кайгородов, давай познакомимся. Забережный! Слыхал о таком?

– Что вам от меня угодно?

– Ничего особенного. Повезем на русскую сторону, где будем судить по заслугам. Добром поедешь или как?

– Никуда я не поеду. Можете на месте убивать. – И тут, увидев Каргина, сказал ему с бессильной яростью: – Это ты нас предал, сука? Как я не раскусил такую сволочь! – заскрежетал он зубами.

– Нечего сволочить людей! – прикрикнул на него Семен. – Не хочешь ехать, здесь вздернем, как собаку. Ну а ты, Челпанов, поедешь или тоже хочешь в петле болтаться?

– Поеду, товарищ Забережный, поеду. Я все расскажу вам, все.

– Я тебе не товарищ. Надевай штаны, собирайся. А тебя, Кайгородов, в мешок затолкаем, приторочим к седлу и повезем, как свинью на базар.

Кайгородов промолчал. Семен приказал его одеть силой, чтобы он не замерз в дороге. На него надели полушубок, бурку, спеленали снова веревками и приготовились толкать в мешок, когда появились в комнате Чубатов, Корецкий и Кушаверов.

– Где Рысаков? – спросил у них Семен.

– Сопротивлялся. Шашку успел схватить, пришлось хлопнуть.

– А баба его?

– И бабу его тоже. Визжала и кусалась так, что мне чуть палец не откусила.

– Врешь, подлец! По глазам вижу, что врешь. Ладно, приедем домой, разберемся. Помогайте этих к коням доставить.

– А что будем делать с теми, которые в землянке? – спросил Корецкий. – Может, гранату им подкинем?

– Если не проснутся, пусть спокойно спят. Они нам не нужны. Подоприте дверь землянки бревном, окно закройте доской и тоже подоприте. Пусть их потом кто хочет, тот и вытаскивает оттуда. Они же не офицеры.

Офицеров вынесли из ограды в проулок. Туда уже были доставлены коноводами кони. На трех запасных коней усадили Челпанова и адъютанта, связанных, с кляпами во рту. Когда стали привязывать к седлу Кайгородова, он понял, что ехать в мешке не сладко, и попросил вытащить его из мешка, посадить в седло.

– Правильно рассудил, полковник! – рассмеялся Семен. – Иначе, пожалуй, пришлось бы тебе в мешке раза два за дорогу обмараться…

Спавшие в землянке казаки так ничего и не услыхали. А может быть, и слышали, да решили молчать, чтобы спасти свою шкуру.

На рассвете партизаны переехали через Аргунь и направились в Нерчинский Завод.

26

Почта приходила в Мунгаловский раз в неделю. Сельревком получал сразу шесть номеров правительственной газеты «Дальневосточный путь». Долго в ней не было сообщений о военных действиях, но поздней осенью они появились снова. В Приморье белые начали решительное наступление против Народно-революционной армии. Каппелевский пехотный корпус генерала Молчанова и семеновский кавалерийский корпус Смолина с ожесточенными боями продвигались к Хабаровску.

Получив газеты с военными сводками, Семен решил в тот же вечер собрать всех партизан. Дело было в субботу. По заведенному в поселке обычаю все в тот день мылись в банях, партизаны стали собираться в ревком только после того, как хорошо попарились, отдохнули и не спеша поужинали вместе со своими семьями.

Был уже десятый час вечера, а многие еще не пришли. Озабоченный Семен отчаянно дымил трубкой, сидя за своим столом в папахе и расстегнутом полушубке. Он то и дело поглядывал в не закрытые ставнями окна на залитую серебристым лунным светом снежную улицу. Пришедший раньше всех Симон Колесников, аккуратно подстриженный и гладко выбритый, сидел напротив него и читал по складам одну из свежих газет, без конца подкручивая свой русый ус.

Постепенно подходившие партизаны заглядывали в раскрытую дверь ревкома, здоровались с Семеном и уходили в расположенную рядом читальню, откуда доносились веселые голоса, слышался раскатистый хохот.

В читальне жарко топилась обитая по низу железом и выкрашенная зеленой масляной краской печка-голландка. У ее раскрытой топки сидел на низенькой скамейке и вязал пестрый чулок ревкомовский сторож Анисим Рублев, гололицый, с тонким бабьим голосом бобыль, по прозвищу Двуснастный. Вязальные спицы ловко ходили в его тонких, не по-мужицки белых руках.

Заходя в читальню, партизаны глядели на него, как на диковинку, про себя посмеивались над ним. Анисим жевал, аппетитно пощелкивая, серу, которую жуют по всему Забайкалью все девки и бабы, и ни на кого не обращал внимания, занятый своим рукодельем.

Позже всех туда шумно ввалился насмешливый и горластый Потап Лобанов. Был он в новых белых унтах и в черно-желтой шапке из лисьих лап. Он уселся неподалеку от Анисима, с минуту молча понаблюдал за ним, потом с веселым смешком сказал:

– Ну, паря Анисим, ты у нас ни дать ни взять баба, да и только! Серу жуешь, чулок не хуже самой лучшей бабы вяжешь. И где это так наловчился?

Анисим в ответ лишь мягко и застенчиво улыбнулся, отложил в сторону чулок и принялся железной кочергой шуровать в докрасна раскаленной печке. Тогда в разговор вмешался красный и гладко причесанный после бани Прокоп Носков.

– Это его наша матушка-попадья научила. Ведь пока Анисим церковным трапезником был, она его прямо за своего работника считала. Он у нее и печки топил, и ребятишкам пеленки стирал. Только ей и этого мало было. Она его еще и чулки на продажу вязать заставляла… Правду я говорю, товарищ Рублев? – обратился он за подтверждением к Анисиму.

Обманутый серьезным видом Прокопа и доброжелательным его обращением к себе, Анисим с готовностью ответил жалобным голосом:

– Правда, товарищ Носков, все как есть правда! Она на мне только что верхом не ездила. Натерпелся я от нее