Отчий край - Константин Федорович Седых

В конце рассказа Анисим тоненько хихикнул и жеманно прикрыл свой тонкогубый рот согнутой корытцем ладошкой.

– Говорят, ты ей и спину в бане тер? Неужели и это было?

– Вот уж это вранье! – не закричал, а взвизгнул Анисим, и голое скопческое лицо его словно окунули в морковный сок. Видя всеобщее и нехорошее любопытство к себе, слыша надсадный смех, он растерянно озирался по сторонам с выражением стыда и гнева в голубых, обычно по-женски кротких и ласковых глазах.

– Выходит, она его, братцы, и за мужика не считала! – закричал Потап. – Вот черт, а не попадья!..

– Тьфу, тьфу, тьфу! – трижды сплюнул себе под ноги Анисим и крикнул Потапу: – Типун тебе на язык! Эко какую гадость-то говоришь. Слушать тебя, бесстыжего, тошно!.. – И, ни на кого не глядя, он выбежал из читальни, бормоча что-то совсем непонятное.

После его бегства всем стало неловко. Все смущенно вздыхали, покашливали, лезли в карманы за кисетами. Лука Ивачев, заставший только конец этой сцены, сказал Потапу:

– Довел ты человека своим жеребячьим ржанием! Зла в тебе на десять собак хватит. Никакой меры шуткам не знаешь. Бьешь прямо под сердце. А ведь этот Анисим, разнесчастный он человек. Родила его какая-то дура в девках и к купцу Чепалову на крыльцо подкинула. Тот его и дня дома держать не стал, в приют увез. Вырос там Анисим ни мужиком, ни бабой. Пристроился потом в трапезники, и десять лет сосали из него кровь поп с попадьей.

– Ладно, ладно! – огрызнулся Потап. – Брось ты проповеди читать. Ты вон Ивана Сухопалого в кровь избил, застрелить грозился, а я тебе ни слова ни сказал. Здесь все зубы скалили, нечего одного меня виноватить.

– А что же, по-твоему, мне оставалось делать с Сухопалым? – изменяясь в лице, спросил Лука. – Сказать: «Ах, извините меня, Иван, ах, простите, а хомут-то у тебя краденый». Так, что ли? Тебе хорошо рассуждать-то. У тебя и дом целый, и хозяйство, какое оно ни на есть, сохранилось.

– Да брось ты к нему, Лука, вязаться! – вступился за Потапа Прокоп. – Брякнул он не со зла, а по дурости, можно сказать… Давай садись рядком да закурим моего. Он у меня глаза ест, мозги прочищает.

– Давай, давай! – неожиданно для всех согласился, хитро посмеиваясь, Лука и подсел к Прокопу. Закурив, похвалил самосад, потом спросил: – Ну, как она жизнь, товарищ Носков?

– Да ничего, не жалуюсь. Живу, хлеб жую.

– Говорят, все ботатеешь? Вторую пару быков будто покупаешь.

– Да нет, пока не собираюсь… На одну-то кое-как сбился…

– Не прибедняйся, не прибедняйся! Взаймы у тебя просить я не собираюсь.

– Да он и не даст, хоть проси, хоть не проси, – вмешался Гавриил Мурзин. – У него снега зимой не выпросишь.

Прокоп ожег Мурзина ненавидящим взглядом, криво усмехнулся:

– Нет, отчего же не дать. Могу хоть одному, хоть другому вшей со своего гашника взаймы без отдачи пожертвовать.

– Этого добра и мы тебе ссудить можем, – ответил, посмеиваясь, Мурзин. – Ты мне лучше золотишка дай. У тебя, похоже, одна из куриц золотыми яичками несется. Ты ведь через год-два пошире Чепаловых развернешься.

– Не болтай ты, Гаврила, чего не следует! – сердито раздувая усы, вознегодовал Прокоп. – Городишь всякую ерунду, а люди могут за правду принять… Откуда у меня деньги-то? Коня я на корову с телком выменял, за быков всю муку выгреб, какая лишняя была.

– Откуда же у тебя лишняя мука? – поинтересовался кто-то со стороны.

– Да вот как-то удержалась… Баба у меня бережливая.

– Гляди ты, какое дело! Хоть бы она мою бабу научила, как это делается, – продолжал донимать Прокопа Мурзин, видя кругом сочувственные взгляды. – Ты вон на муку коней да быков покупаешь, а у нас бабы в муку мякину с отрубями подмешивают. И не видать нашей нужде ни конца ни края.

– Спать надо поменьше! – закричал рассерженный вконец Прокоп. – Любите вы со своими бабами нежиться да прохлаждаться. На дворе солнце обед показывает, а вы только глаза продираете. Откуда же к вам достаток придет? Я за лето десять саженей дров шаманским приискателям продал. Вон у меня какие мозоли на руках, – показал он всем свои широкие в неистребимых мозолях руки. – А у тебя, Гаврила, их и в бинокль не увидишь…

Верховские партизаны, все до одного середняки и отменные работяги, дружным смехом поддержали Прокопа. Тогда и на них напустились низовские, вконец разоренные белыми, и начался у них горячий шумный спор, готовый перейти в тяжелую ссору.

– Хватит спорить! – оборвал их вошедший в читальню Семен. – Не затем я вас собрал, чтобы вы друг с другом грызлись. Есть дела посерьезнее. Сейчас будем читать военные сводки из газеты…

Сводки читал партизанам Ганька, водя карандашом по газетным строчкам. Он придал своему голосу всю строгость и торжественность, на какую был только способен. Висячая лампа светила тускло, и Семен подсвечивал ему сбоку снятой с гвоздя настенной лампешкой из красной жести. В читальне сразу стало тихо. Люди старались не пропустить ни слова, боялись чихнуть или раскашляться. Все, о чем так скупо рассказывалось в газетах, слишком близко касалось каждого из них. Дела оборачивались так, что в любую минуту и здесь, в Приаргунье могла грянуть боевая тревога. И тогда снова седлай, партизан, коня, шашку – на бок, винтовку – за спину и отправляйся, куда прикажут.

Боевая тревога!.. Выкинь тогда из сердца и памяти все, что может лишить тебя стойкости и мужества в боях и походах! И если ты начал строить новую избу – бросай ее недостроенной, открытой всем ветрам и вьюгам. Пусть она потом стоит и напоминает людям о том, какое страшное дело – война. Или, может быть, ты дожидался от купленной с великим трудом коровы белоногого рыженького телка? Каждую ночь ты по многу раз вставал со своей бедняцкой, но все-таки уютной домашней постели и выходил во двор. Оглядевшись в студеной тьме, шел к корове, чтобы не прозевать телка, не погубить его на лютой сибирской стуже. Но пробили, проиграли тревогу! И забудь про телка, с появлением которого было связано так много надежд в твоей жестоко обездоленной прежней войной семье. Да что телок! Придется тебе покинуть и мать, и жену, и твоих белоголовых, целых три года не видевших молока ребятишек, у которых на четверых одни валенки и пальтишко, перешитое из твоей видавшей виды партизанской шинели. Тяжело будет расставаться тебе с семьей и домом! Но утешься, если можешь, тем, что не легче будет расставание и твоего боевого товарища, соседа. Лишь две недели назад девушка, о которой он много и тревожно думал в горах далекой Турции, на сопках Даурии и в тайге под Богдатью, стала наконец его