Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

– О чем вы думаете? – спросил Леонардо, не глядя на Лоренцо. Его взгляд по-прежнему был устремлен в небо, покрытое белыми облаками, похожими на сахарные кристаллы.

– Обо всем, что произошло с того дня.

– Когда я подарил вам арбалет?

Лоренцо кивнул. Невероятно, как легко друг читал его мысли.

– Да, именно об этом.

– А что вы думаете… о нас?

– В каком смысле?

– Я имею в виду нашу дружбу. Думаете, она окрепла, невзирая на допущенные ошибки и разногласия?

– Полагаю, что да, – ответил Лоренцо.

– Я тоже в это верю. Хотя признаюсь: мне не легко поддерживать связь с людьми. У меня тяжелый характер, и я часто их отталкиваю.

– Я заметил.

– Да уж. Но, во всяком случае, я не отрекаюсь от сказанного много лет назад, – продолжил Леонардо.

– И справедливо, ведь вы оказались правы, а я – нет.

– Трудно, конечно, сохранять трезвость ума в критические минуты. Легко быть идеалистом, когда на тебе не лежит ответственность за государство и его жителей.

– Я допустил слишком много ошибок, – признался Лоренцо. – Если бы действовал иначе, многое удалось бы предотвратить. Тогда, вероятно, я не чувствовал бы угрызений совести.

Леонардо покачал головой. Легкий ветер развевал его длинные золотистые волосы.

– Нет никакой совести, мой друг, – остается только след от наших дел.

Лоренцо вздохнул. В этих словах сквозила горькая правда: содеянное не давало ему покоя.

А вокруг простирались поля, залитые яркими летними красками.

– Ничто не сравнится с природой, – перевел разговор Леонардо. – Нам следует довериться ей, попытаться постичь ее тайны и законы, чтобы обрести счастье.

Солнце воцарилось на небосклоне. Оно прорвало завесу облаков и залило холм светом.

– У меня к вам предложение, – обратился Лоренцо к другу. – Знаю, вы ничего не должны Флоренции, напротив – это она многим вам обязана. Но мне было бы радостно, если бы вы согласились.

– О чем идет речь?

– О занятиях живописью. Вы прекратили рисовать. Знаю, что ваш талант многогранен, вас многое увлекает, и поэтому не хочу давить. Но каждый раз, когда я смотрю на ту работу…

– На портрет Лукреции?

Лоренцо кивнул, затем продолжил:

– Вы сумели запечатлеть неуловимую грацию, передать ощущение покоя, увидеть красоту в сочетании небесной лазури и зелени. Мне бы хотелось и дальше наслаждаться вашими творениями. Поэтому осмелюсь спросить: не согласились бы вы рассмотреть один заказ?

Леонардо улыбнулся.

– Сомневаюсь, что смогу его выполнить.

– Не спешите с ответом. Возьмите время на размышления и сообщите о своем решении. А пока, если угодно, почему бы вам не заглянуть в школу искусств Бертольдо ди Джованни в садах Сан-Марко? Мы с ним знакомы – он превосходный скульптор. Как знать, может, там вы найдете что-то интересное.

– А какой сюжет у картины?

Лоренцо задумался.

– По правде говоря, я предпочел бы его не раскрывать – до тех пор, пока вы не решите вернуться к живописи. – И, тепло улыбнувшись, продолжил: – Впрочем, у меня есть другая идея.

– Еще одна?

– Да. Если вы примете предложение, я отправлю вас в Милан, ко двору герцога Лодовико Марии Сфорца, моего доброго приятеля. Там вы сможете дать волю своим талантам и достойно представить Флоренцию, как ее посланник и гениальный художник.

Леонардо промолчал.

– Подумаю, – ответил наконец. Потом неожиданно взмахнул рукой, указав на темную птицу, что летала под облаками, управляя воздушными потоками, как единовластный хозяин, и воскликнул с восхищением: – Вы видели?

– Что именно? – не понял Лоренцо.

– Вон тот черный коршун. Он парит в небе так, как ни одна другая птица.

– Не знал.

Леонардо вновь устремил взгляд ввысь.

– Это мой старинный друг, – произнес он с грустью, и слеза медленно скатилась по щеке. – Совсем как вы.

Послесловие

Теперь, когда моя тетралогия, посвященная династии Медичи, подходит к завершению, я все отчетливее осознаю, что выбрал для повествования не просто захватывающую тему и блестящую эпоху, но и чрезвычайно сложный период. Во втором романе я поставил перед собой среди прочего задачу рассказать о двух выдающихся личностях, чье влияние на историю трудно переоценить, – Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи. Уже одна только мысль о подобной затее заставляла мой слабый разум трепетать, и потому я решил избрать ключом к повествованию безрассудство.

Мое собственное, разумеется.

Я стремился обрисовать эти знаменитые фигуры, избегая традиционных клише, стараясь по возможности выделить менее известные эпизоды их личной истории.

При этом я старался учитывать, что, вопреки расхожему мнению, эпоха Возрождения была также одним из самых мрачных и жестоких периодов в истории.

В этом своего рода исследовании особенно важными оказались некоторые детали: например, тот факт, что Леонардо во флорентийские годы еще не был признанным гением на вершине славы, а оставался эклектичным художником, мучительно ищущим свой собственный путь. И описанный в романе период – с 1469 по 1479 год – был наполнен напряженными поисками и попытками понять, в чем заключались его предназначение и подлинные интересы.

Юный и загадочный Леонардо, который в период между 1474 и 1478 годами дойдет даже до того, что перестанет писать картины и будет обвинен в содомии, – и в то же время Леонардо-ученик, полный энтузиазма, жаждущий знаний, начинающий свой путь в мастерской Верроккьо.

Более всего в многочисленных источниках, использованных в том числе для написания второй части тетралогии, меня поразила страстная увлеченность великого художника из Винчи природой, его титанические усилия по изучению и воспроизведению ее закономерностей. Поэтому я старался уделить особое внимание эпизодам вроде полета коршуна – с одной стороны, и описанию некоторых простых конструкторских решений – с другой. Так, например, я попытался представить, какой могла быть ночь, проведенная в ожидании перед установкой золотого шара на фонарь Санта-Мария дель Фьоре, заказанного Андреа дель Верроккьо.

В общем, это преднамеренно фрагментированное повествование, которое стремится воссоздать противоречивый и загадочный образ через отдельные эпизоды, разбросанные во времени, с учетом абсолютной неуловимости героя – так же, как неуловимы взгляды персонажей, находящихся в центре его главных живописных шедевров.

А что же с Лоренцо?

Персонаж этот не лишен противоречий.

В ходе исследований, судя по изученным мною документам и описаниям, проявилась гораздо более мрачная, прагматичная и циничная фигура, чем я ожидал. Возьмем хотя бы войну в Вольтерре; закон, запрещавший Беатриче Борромео, жене Гульельмо де Пацци, унаследовать огромное состояние отца; или сложные отношения с Клариче Орсини, когда при законном браке вся его любовь была направлена на Лукрецию Донати.

С другой стороны, пока я