Отчий край - Константин Федорович Седых

– Уж не хочешь ли и ты записаться? – спросил Каргин.

– Хочу, отец. Нечего мне в стороне стоять, когда другие записываются. Тогда на нас партизаны перестанут коситься.

– Если только из-за этого ты хочешь записаться, тогда лучше не ходи никуда, а ложись спать. В добрые от этого не попадешь, своим для них не станешь.

Но Шурка сказал, что пойдет, и, поддержанный матерью, всегда вступавшейся за него, ушел на собрание.

Когда он поднялся и попросил записать его в комсомол, у него и мысли не было, что ему могут отказать. Иначе он ни за что бы не сделал того, что сделал.

Готовый провалиться от стыда сквозь землю, выскочил он из клуба и первой его мыслью было, что после такого позора ему лучше всего удавиться. Но слишком он любил жизнь, чтобы так дешево расстаться с ней. И пробежав от клуба до дома, он остановился, постоял в раздумье и тут же повернул назад. Долго бродил потом по улицам со своей неуемной обидой, с раскаянием и стыдом.

Когда вернулся домой, отец уже все знал от Зотьки Даровских.

– Ну что, дурак, скушал пилюлю? – напустился он на Шурку. – Говорил я тебе, что сиди дома, не лезь, куда не следует. Теперь сам опозорился и меня краснеть заставил. Вот возьму ремень да отстегаю тебя по голому, так будешь знать…

– Попробуй только! Если тронешь, уйду из дому в лес, и пусть меня волки сожрут.

– Я тебе уйду! – закипятился Каргин. – Я тебе так уйду, что небо в овчинку покажется. Стыд не дым, глаз не выест. Постыдишься да перестанешь. Только пусть это тебе вперед наука будет. Помни, что мы не сынки, а пасынки. Наше дело быть пониже травы, потише воды.

– Не хочу я жить потише да пониже, – вдруг разрыдался Шурка. – Я в белых не ходил, с красными не воевал, и не виноват я, что ты мой отец. Отцов не выбирают.

– Вон как ты заговорил, негодяй! – захлебнулся от ярости Каргин. – Выходит, отца стыдишься, за подлеца меня считаешь… Убить тебя мало.

– Ну и убивай! – твердил свое Шурка. – Чем так жить, лучше убей меня, раз я твой сын.

Только вмешательство Шуркиной матери прекратило эту тяжелую и бессмысленную ссору. Она запустила в мужа скалкой, обняла Шурку и принялась рыдать вместе с ним. Этого Каргин не выдержал. Он схватил шубу, шапку и ушел из дому.

32

С последними морозами неожиданно заявился домой Федот Муратов. Устроился на жительство он в семье Платона Волокитина, где все трепетали перед ним, как овцы перед волком.

Семен и Ганька составляли поселенные списки, когда Федот пожаловал в сельревком. Он расцеловался с Семеном, а Ганьку осчастливил таким рукопожатием, что чуть было не вывихнул руку.

Несмотря на сильный холод, Федот был одет в хромовые сапоги с высокими голенищами и в отороченную сизой мерлушкой меховую офицерскую куртку со следами споротых погон.

– Что-то все на тебе, Федот Алексеевич, тесновато и узковато? Переменил бы ты к чертям собачьим портного и сапожника. Нечего им первосортный товар портить.

Федот расхохотался так, что задребезжали стекла в окнах:

– Переменю, Семен Евдокимович, переменю! Скоро шить на меня штаны и рубахи будет молодая супруга. Ичиги из вонючей сыромятки я сам себе сошью или одного отставного полковника найму. Он как, не разучился шилом и дратвой владеть? – Согнав с лица улыбку, Федот сказал: – Слыхал я про твое несчастье. Не везет тебе, Евдокимыч, в жизни. И что это за напасть на тебя такая.

– Не в сорочке родился, – грустно улыбнулся Семен. – А ты как – на побывку или совсем?

– Отвоевался вчистую.

– По ранению, что ли?

– В документах сказано – по ранению. Слыхали про Волочаевку? Вон там меня и продырявили. Только с такой раной я еще мог служить да служить. Уволили меня совсем не поэтому. Случилось со мной одно нехорошее дело. Припомнили мне его и дали отставку.

– Что же ты натворил такого? – укоризненно глянул на него Семен.

– Натворил-то, собственно говоря, не я, батарейцы мои отличились, – ответил Федот и замолчал, усаживаясь на гнутый стул. Стул жалобно скрипнул под ним. Продолжать рассказ он явно не торопился.

– Да расскажи ты толком, что произошло? – попросил Семен, беря папиросу из желтого кожаного портсигара, любезно протянутого ему Федотом.

– Ладно, так и быть! Исповедаюсь по старой дружбе, – сказал Федот и предупредил не сводившего с него глаз Ганьку: – Ты, Гаврюха, слушать слушай, только не болтай потом… Рассказ у меня долгий. Я ведь в Народно-революционной армии артиллерийским дивизионом командовал, в должности меня не обидели. Трудно приходилось с моей грамотешкой, да ничего, справлялся. Батарейцы у меня были все из наших партизан. Народ молодой, разболтанный и до девок ужасно падкий. Из Забайкалья нас на Амур перебросили в Михайлово-Семеновскую станицу. Станица большая, богатая. Казаки из нее за границу удрали. Мы иногда с ними через реку переругивались. Остались у них дома только девки да бабы. Девки все как на подбор: ядреные, красивые, кровь с молоком…

– Гляди ты, какое дело! – воскликнул Семен и начал разглаживать свои реденькие усы, словно собирался на встречу с этими амурскими красавицами. А Федот продолжал:

– Вот и начали мои батарейцы ухаживать за ними, на вечерки шататься, в ометах по гумнам любовь разводить. Дисциплину особо не нарушали, и мы с комиссаром, которого мне из лучших партизанских пролетариев подобрали, смотрели на это сквозь пальцы. Комиссар держал себя в строгости, а я, грешный, тоже за одной ухлестывал.

– Не устоял, значит?

– Куда же от этого денешься! Было дело!.. Только скоро такая житуха кончилась. Стали ко мне в дивизион бывших царских офицеров подбрасывать, малограмотных командиров ими заменять. Батарейцы, у которых нашлись заводилы и закоперщики, в штыки их встретили. Бьет какой-нибудь горлопан себя в грудь и спрашивает: «За что сражались? За что, братцы, кровь проливали?» Пришлось нам с комиссаром взяться за них и крепко приструнить, хотя и у самого на первых порах к офицерам доверия не было. Сознательность моя тоже частенько хромала. Попробовал я об этих военспецах в штабе армии заикнуться, а там мне честь по чести разъяснили, что этих людей опасаться нечего. Они в Пятой советской армии Гражданскую войну начали и с ней всю Сибирь прошли. Тогда я стал относиться к ним по-хорошему, все свои сомнения позабыл… Что военспецы про меня, сиволапого, думали – не знаю, а только никаких стычек и недоразумений у нас с ними не было. Дисциплина у них была во! – показал