Распознавания - Уильям Томас Гэддис

меньше ее стеблей. Когда тетя Мэй подошла к боярышнику, вырванному из земли и лежащему навзничь, с розовыми лепестками среди бурьяна, перед ней вспорхнула зарянка. От изумления голос прервал песню. Она в отчаянии подняла деревце и втолкнула обратно в развороченную землю под мертвым углом. Затем направилась домой и не успела зайти, как то снова упало.

Прошлой ночью Геракл вырвался на свободу. Городской Плотник, встретив его перед таверной «Депо», водворил обратно в сарай и пытался пересадить дерево. Но без толку. Оно умерло до исхода недели, как и тетя Мэй.

Ей было шестьдесят три. В ее случае повинен был не преклонный возраст, а, напротив, систематическое разъедание бесплодными годами и мыслями, порицанием — в целом жизнь, скованная условиями отрицания, удовлетворенная сопротивлением любому способному дать плоды соблазну. Лучше выйти замуж, чем гореть, но к этому малодушному выбору ее никто не принуждал: заскорузнув, она без колебаний ступила из одной девственности в другую. И вот, три века спустя после Дордрехта, ее лицо несло суровое выражение Избрания, словно она знала, куда попадет, бывала там уже не раз. Казалось, она торопится уйти из этого тела, как любая тщеславная душа, застывшие пальцы выцвели под стыдливым румянцем в рамке — БЕЗ КРЕСТА НЕТ ВЕНЦА. В окружении закрытых книг, с «Естественной историей» Бюффона на полу, ее нашли в кресле, в котором она оставила собственное тело, убежав прочь, безоговорочно бросив его, словно даже последней трубе не призвать ее назад. Последними словами тети Мэй были: — Кажется, я положила это в верхний ящик бюро. В него потом заглянули, но нашли только белую круглую шкатулку из ракушки с отверстием в крышке, куда она складывала мертвые волосы, когда вычесывалась.

Уайатту было двенадцать, и на него произвело глубокое впечатление надгробное слово отца над безликим ящиком, где в ни разу не ношенном лавандовом платье лежала тетя Мэй под закрытой крышкой — по условию столь же настоятельному, как у Блаженной Гумилианы (очередной приверженки извести), на последнем издыхании потребовавшей надеть на нее носки, чтобы публика не преклонялась перед ее босыми ступнями.

— «О человек, взгляни на самого себя! Ты находишься в самой гуще отчаянной вечной схватки добра со злом», обрушивал преподобный Гвайн строки из Вильяма Ло на серые лица (чьи хозяева много лет спустя, когда священника заперли беззащитного, вспоминали их как его последнюю поистине христианскую проповедь). — «Вся природа постоянно трудится над созданием условий для великого искупления; весь сотворенный мир корчится в муках и усердно работает, чтобы добиться освобождения от тщеты времени; так будешь ли ты пребывать в спячке?

Все, что ты видишь или слышишь, порождено вечным светом или вечной тьмой; ибо, как все наше время делится между днем или ночью, так и все наши мысли, слова и деяния делятся между адом и раем. В каком бы направлении ты не шел, что бы ты не делал, о чем бы ты не думал, ты будешь либо слугой рая, либо слугой ада. Ты не можешь пребывать в покое, поскольку живешь в постоянно действующей бренной и вечной природе; и если ты не работаешь на добро, то присутствующее в природе зло увлекает тебя за собой. В тебе заключены глубина и высота вечности и, стало быть, когда ты трудишься в доме, поле, мастерской или в церкви, ты сеешь то, что дает всходы, которые должны быть пожаты в вечности»{43}.

Три года спустя то пристрастное Высшее Существо, чье внимание к семье в недавнее время было посвящено спасению тети Мэй от бренности, взглянуло и в сторону Уайатта (хотя, как независимо друг от друга подозревали мальчик и его отец, это мог быть совсем другой Бог). Уайатт слег с горячкой, выжегшей его до семидесяти девяти фунтов{44}. В этом очищенном состоянии его демонстрировали студентам-медикам в амфитеатре весьма обеспеченной больницы. Они нашли мальчика интересным случаем, о чем и сказали. На самом деле больше ничего ценного они и не добавили. Специалисты, техники и интерны сделали рентгеновские снимки Уайатта со всех возможных сторон, ввели ему в руки новую болезнь, которую лечить умели, взяли целую склянку крови из одной руки для исследования и влили кровь шестерых других людей во вторую. Они собирались у его койки и стучали по нему, барабанили по груди, нащупывали неистовыми руками печень, накачивали живот утяжеленной свинцом трубкой, мяли промежность, пальпировали селезенку и записывали бившееся им назло сердце электрическими машинами.

Он смущался из-за стаи пальцев, выискивающих рак или что-нибудь не менее удовлетворительное, и едва не умер от стыда, когда его сняла в разоренной наготе очаровательная медсестра. Руки тех девушек первыми коснулись его, принося утешение равнодушной любви; и две из них он не забудет никогда, хоть ни разу не видел ту, кому они принадлежали. Он лежал в операционной, таращась в лампу над головой, читая круг слов по центру, Карл Цейс, Йена, Карл Цейс Йена Карл Цейс… а настойчиво неуклюжие пальцы хирурга зарылись в разрез у него под мышкой за узлом, выскользнувшим из хватки. Руки медсестры у головы утирали ему лицо влажным полотенцем, а когда он терял сознание, его воскрешали ароматным спиртом: так руки женщины держали его, а руки мужчины наконец подцепили узел, выудили, зашили дырку и опустились проделывать новую в ноге, где задержались на поверхности срезать лоскуток пестрой кожи, затем вошли, ощупав и удалив часть мышцы.

Рьяный юный интерн доктор Фелл вогнал иглу ему в позвоночник и выкачал драгоценную жидкость. Неделю за неделей Уайатт служил целью этого заговора бессовестных талантов и неутолимого любопытства.

Преподобный Гвайн взирал на все это без энтузиазма. Пока его сын умирал от болезни, о которой врачи очевидно ничего не знали, введение другой чумы просто потому, что с ней они были накоротке, можно было назвать лишь пиком расчетливого безумия. Руки во всех местах инъекций распухли. Врачи кивали на своем консилиуме, обозначая, что наука предвидела, даже спланировала эту неприятность. Из их круга выступил доктор Фелл со скальпелем в руке и блеском в глазах, редко допустимым в цивилизованном обществе и напомнившим преподобному взгляд индейского знахаря с равнин, чей пациент с уважением считал этот блеск одним из инструментов профессионального оснащения для своего убийства. С наглостью молодого воина на обряде посвящения доктор Фелл взрезал руки Уайатта в каждом месте укола. Он хорошо постарался. Кровь из него выкачивали два месяца.

Зима оттаяла в волглую весну, взросли и отпали жестокий апрель и греховный май{45}, и врачи осознали, что их