Отчий край - Константин Федорович Седых

Семен разочарованно вздохнул:

– Жениться, значит, не будем?

– Пока нет… Да не вздыхай ты, пожалуйста, так тяжело. Ты выслушай меня.

– Выходит, я правильно думал, что вино во всем виновато. Трезвая ты бы и близко не подпустила меня.

– Вот как! – отшатнулась от него и побледнела Людмила Ивановна. – Значит, ты думаешь, что я была пьяная… Да как ты смел об этом подумать, Семен Евдокимыч? За кого ты меня считаешь? Была я в здравом уме и твердой памяти. Чего я давно хотела, то и сделала. Я давно отношусь к тебе не так, как к другим. Только ты этого не хотел замечать.

– Это правда? Людмила, голубушка! Да прости ты меня, дурака несчастного. Я ведь не хотел тебя оскорбить. Я ведь тебя с собой и равнять не смел. Я на тебя и глядеть-то боялся, думал: хороша Маша, да не наша…

Слова его дышали такой искренностью, что Людмила Ивановна снова доверчиво склонилась к нему, ласково потрепала по щеке:

– Эх ты, милый мой простофиля! Я не какая-то там особенная. Я такой же человек, как все, такая же одинокая, как ты. И тебя я считаю не хуже, а лучше меня. Понимаешь ты это?

– Ну спасибо, Людмила, роднуша ты моя! А почему же, ежели все так, нам не пожениться?

– Да подожди ты с этой женитьбой… Ты подумай, как мы с тобой жить будем, если возьмем да и поженимся завтра. Взять тебя к себе в школьную квартиру я не могу. Над тобой тогда будут смеяться, скажут: ушел на содержание к своей жене. Перейти к тебе я ни за что не соглашусь. Я удивляюсь, как ты сам до сих пор так живешь. Надо же все-таки думать о себе чуточку побольше. А потом, ты мне скажи: сколько ты получаешь зарплаты?

– Нет у меня никакой зарплаты. Дают мне от общества три пуда муки на месяц да коню овса два пуда.

– Ну вот, видишь! И у меня дела не лучше твоих. В прошлом году я тоже работала за один паек, а в этом мне выдали с начала учебного года пять рублей золотом и больше пока ничего не обещают. У тебя пусто и у меня не густо. В одиночку мы живем и не замечаем всей нашей бедности, а вдвоем быстренько увидим и начнем друг другу кровь портить. Ты не забывай, что я женщина, да еще к тому же и учительница, у которой по горло работы. Буду я для тебя плохой хозяйкой, а ты для меня плохим хозяином, который ходит домой только ночевать… Так что, хочешь не хочешь, а придется подождать. Станем жить чуточку получше, тогда и о женитьбе подумаем, свадьбу свою не хуже Федота справим.

– Выходит, тайком будем жить?

– Да, тайком, если ты не боишься этого.

– Я-то не испугаюсь. А вот ты как?

– За меня можешь не бояться. Раз я полюбила тебя, то стыдиться этого не стану, но и напоказ наши с тобой отношения выставлять не собираюсь.

– Правда твоя, ничего не скажешь, – согласился Семен. – А только от людей ничего не скроешь. Неловко будет и тебе и мне.

– Ничего, обойдется. Только ты не вздумай теперь воображать, что можешь не ходить на ликбез. Если ты хочешь, чтобы мы не перестали уважать друг друга, будь любезен учиться и учиться. Неграмотного я тебя, чего доброго, и разлюбить могу, – рассмеялась и поцеловала его в губы Людмила Ивановна.

С этим они и расстались в ту ночь.

Семен отлично понимал, что ничего иного сейчас не придумаешь. Рассудила Людмила Ивановна все правильно, и все-таки ему было немного больно и даже стыдно, что он, здоровый, сильный и не глупый мужчина, не может жениться только потому, что гол как сокол. Мужская гордость его сильно страдала от этого.

35

В зрительном зале мунгаловского нардома шло собрание членов потребительского общества. Выбирали делегата на республиканский кооперативный съезд. Нужен был грамотный и толковый человек, а таких оказалось в поселке мало. Учительница Людмила Ивановна была самым подходящим кандидатом, но ей нужно было учить ребятишек.

После долгих споров и препирательств остановились на кандидатурах Елисея Каргина и Гавриила Улыбина. За Каргина горой стояли зажиточные и справные, за Ганьку – партизаны и беднота.

Опасаясь, что большинство проголосуют за Каргина, Семен Забережный сделал ему решительный отвод.

– Граждане! Не согласен я, чтобы на съезд от нас поехал Елисей Каргин. Человек он грамотный, ничего не скажешь. Недаром в старой потребиловке постоянно был членом ревизионной комиссии. Только ездить ему по республиканским съездам малость рановато. Съезд-то кто созывает? Наша власть его созывает. А Каргин, как там ни расхваливайте его, воевал против этой власти и даже по заграницам бегал. Так что я категорически против.

– Правильно! – дружно поддержали его сидевшие на первых скамьях партизанские активисты.

– Нет, неправильно! – перекрывая все голоса, крикнул с места Прокоп Носков. – Нечего всякий раз Каргину в нос тыкать, что он в беженцах был. Наша власть его простила. Теперь он такой же равноправный гражданин. И пользы от него будет побольше, чем от Улыбина. Ганьке такого дела нельзя доверить. У него еще мамкино молоко на губах не обсохло.

На Прокопа запальчиво обрушился Лука Ивачев.

– Брось ты, Прокоп, Улыбина хаять и Ганькой, как парнишку какого, звать. Не забывай, что он тоже красный партизан. Был Ганька, да весь вышел. Есть теперь секретарь ревкома Гавриил Северьянович Улыбин. Парень молодой, да башковитый. Я, конечно, против Каргина ничего не имею, – непримиримо глянул в его сторону Лука, – а только пусть он дома посидит.

– Тогда ты сам и поезжай! – крикнул недолюбливавший Луку Федот Муратов. – Ты у нас немараный и на язык ловкий.

Прокоп засмеялся вызывающе и нагло:

– Нашел тоже делегата! Ивачев из всего букваря знает только две буквы: У да А. Эти буквы он еще в зыбке вызубрил, когда плакать учился, а больше потом так ни одной и не одолел.

По задним рядам прокатился смех. Смущенный Лука сидел на своем месте красный и злой. Таких шуток он не выносил. Федот и Прокоп могли не сомневаться, что при случае он припомнит им это зубоскальство.

До выступления Семена Каргин скромно посиживал в самом заднем ряду и радовался втихомолку. Выходило, что многие посельщики по-прежнему уважали его, а это кое-что значило. Он собирался выступить перед самым голосованием и поблагодарить граждан за оказанное ему доверие. Но высказанное Семеном грубо и властно мнение повергло Каргина в уныние и тревогу. В полной растерянности глядел он теперь на спины и затылки сидящих впереди, и было ему мучительно стыдно и больно. Он хорошо понимал, что