Отчий край - Константин Федорович Седых

это и есть представлявшаяся ему совершенно другой железная дорога. Он постоял, подивился и побрел по шпалам к станции. Тут-то и повстречался он с путевым обходчиком. Обходчик шел навстречу с фонарем в руках, с заткнутыми за кушак флажками и огромным ключом.

Заподозрив в Гаврииле злоумышленника, пришедшего воровать гайки на грузила для невода, обходчик строго спросил:

– Чего ты здесь шатаешься? Гайки отвинчиваешь?

– Нет, я железную дорогу ищу.

– Ты что, выпил, что ли? Прямо по шпалам чешешь, а дорогу ищешь, – сказал насмешливо и сердито обходчик.

– Значит, это она и есть? – обрадовался Гавриил.

– Она самая. Ты что, впервые ее видишь?

– Впервые, товарищ. Родился я за триста верст от чугунки.

– А куда же тебя понесло?

– В Читу на республиканский съезд потребительской кооперации, – четко и подробно отрапортовал Гавриил о цели своей поездки.

– Вон как оно! Значит, делегат? Хорошее дело! Давай тогда топай поживее на станцию. Видишь, вон огоньки-то? Вот туда и шагай. Поезд скоро должен подойти.

– Спасибо, товарищ! – поблагодарил Гавриил и зашагал на мерцающие впереди огоньки. Вдруг обходчик окликнул его и спросил:

– А ты слышал, парень, что наши Владивосток заняли?

– Да неужели? Вот это да! – заликовал Гавриил.

– Заняли, заняли! Теперь Гражданской войне конец… Ну, шагай, шагай, а то опоздаешь.

Скоро Гавриил вошел в маленький зал ожидания станции Бянкино. Небольшой и холодный зал был тускло освещен двумя настенными лампами. Синим туманом стоял в нем табачный дым. На скамьях вдоль стен сидело десятка полтора мужчин и женщин, одетых в шубы и полушубки. Гавриил громко и почтительно, как это было принято в Мунгаловском, поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи! – и отвесил общий поклон.

На его приветствие никто не ответил, даже головы не повернул. «Экий сердитый народ сошелся. Здороваться не желают», – подумал он и, озадаченный таким нелюбезным приемом, не посмел пройти вперед, где была свободная скамья, а снял с себя мешок с продуктами, положил его к стенке у порога и присел возле него на корточки.

Вдруг в зал вошел, судя по фуражке с красным верхом, какой-то большой начальник. Он строго оглядел ожидающих и недовольно проворчал:

– Ну и накурили, хоть топор вешай. А намусорили-то!.. Что же это вы, граждане, чужой труд не уважаете, окурки на пол бросаете?

Никто ему не ответил. Тогда он вдруг напустился на Гавриила:

– А ты чего тут расселся? Что тебе, скамейки нету? Иди и сядь по-людски.

Испуганный и смущенный Гавриил вскочил и пошел садиться на скамейку. А неизвестный начальник тем временем прошелся по залу, заглянул в одну печь, в другую, открыл в них вьюшки и удалился прочь.

Гавриил успокоился и только хотел спросить у сидевшего рядом старика в заплатанном полушубке, что это за начальство посетило зал, как человек в красной фуражке снова появился в дверях с охапкой березовых дров и с ведром, наполненным какими-то черными комками.

«Вот так начальник! – посмеялся в душе Гавриил. – Печки топит, а замашки, как у старого атамана. И зачем это он мерзлых комков в ведро наклал?»

Когда в печках разгорелись и запылали тонко наколотые дрова, истопник стал кидать в печки комки из ведра железным совком. Гавриил так заинтересовался этим, что подошел поближе к истопнику и спросил:

– Что это за комья ты в печку кидаешь? Разве они горят?

– Вот тебе раз! А чего же им не гореть? Это же каменный уголь, – рассмеялся истопник. – А ты, видать, такой, что темнее некуда.

В это время в одной из стен открылось маленькое квадратное окошко. Гавриил успел заметить в окошке яркую лампу и седую голову какого-то человека. Но тут все люди бросились к окошку и закрыли его. Моментально выстроилась и зашумела очередь.

– Это зачем же они выстроились? – спросил Гавриил истопника.

– За мукой! – раздраженно буркнул тот. Гавриил не понял насмешки и продолжал спокойно стоять и думать, что мука ему не требуется. Харчей на дорогу у него было вдоволь.

Очередь между тем все убывала, и в зале становилось все просторней и холодней. Все, кто отходил от окошка, брали свои вещи и выходили на улицу. Скоро в зале остался один Гавриил.

– А ты чего стоишь? – закричал на него истопник. – Поезд сейчас тронется. Покупай скорее билет, пока кассир не ушел.

– И бывают же на белом свете ротозеи! – бушевал истопник, пока Гавриил покупал билет. – Скорее, скорее!

Только Гавриил спрятал бумажник с деньгами, как истопник заорал:

– Да не копайся ты, растяпа! Беги за мной, не отставай!..

Они выбежали на перрон. Здесь Гавриил увидел, что на рельсах стояли домики на колесах, с едва освещенными окнами, с трубами на крышах, из которых шел дым. Впереди раздался пронзительный свисток, и домики с железным лязгом и скрипом медленно двинулись вперед. Истопник страшным голосом заорал:

– Да не стой ты, чучело гороховое! Лезь в любой вагон, а то отстанешь. Не видишь разве, что пошел?

Подталкиваемый им Гавриил подбежал вплотную к вагонам и, изловчившись, вскочил в тамбур одного из них. В тамбуре остановился, не зная, куда идти. Оглядевшись, различил в темноте две двери. И когда его стал донимать мороз, он решил открыть ближнюю, не плотно прикрытую дверь. Отворив ее, он увидел совсем крошечную комнатушку с каменным полом и каким-то странным стулом на средине ее, со свечой в фонаре, с железным крючком на одной из колод. «Как раз одному только и поместиться здесь, – подумал он. – Спать негде, а сидеть можно. Ну да ничего, одну ночь можно и без сна скоротать».

Он снял с себя дошку и повесил ее на крюк рядом с дверью. Туда же пристроил и мешок с продуктами, а сам присел на странный, с пустой серединой, стул. Но сразу же почувствовал, что снизу тянуло резким холодом. «Нет, не насидишь здесь долго. Живо простудишься», – решил он и снял с гвоздя дошку. Сложив ее вдвое, положил на стул. Когда снова сел, холода почти не почувствовал.

Колеса мерно постукивали, вагон покачивался. Это убаюкивало, навевало дремоту. С горечью переживая все наделанные промахи, Гавриил некоторое время мучился от стыда и позора. Потом махнул на все огорчения рукой и погрузился в дремоту.

В это время дверь распахнулась. От стука Ганька очнулся, вскинул голову и увидел стоявшую в дверях молодую женщину в полушалке, в пестрой вязаной кофте. Испуганным голосом она воскликнула:

– Ах, простите! – закрыла дверь и убежала.

«И чего это она испугалась? Убежала как ошпаренная, – думал он. – Какой-то народ здесь потешный. Косятся, подсмеиваются, ахают ни с того ни с сего. Нет чтобы по-людски обойтись».

Во второй раз дверь открыл какой-то гражданин в овчинной безрукавке, в синих галифе и каракулевой папахе. Он