Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

– Вы разговаривали с О'Доннеллом? – спросила я.

– Да.

– Значит, вам известно, что я как минимум не бродяжка. – Я замолчала, размышляя, как бы объяснить ей все остальное, и добавила: – Постараюсь как можно скорее доказать, что я и правда жду ребенка.

– Не дерзите, мисс Клинтон, – сказала она, сделала пометку на листе из папки и закрыла ее. – Я здесь для того, чтобы заботиться о благополучии всех девушек, включая вас.

Я перевела взгляд на лицо святой Елизаветы – пожилой женщины, которая так радовалась своей беременности.

– А что с отцом? – спросила мать Коринна.

– В смысле?

– Куда он делся?

– Он погиб, – сообщила я. – В автомобильной аварии.

Она вздохнула, покачала головой, снова открыла папку и сделала еще одну пометку.

– Погиб, – повторила она. – Ну да, конечно.

Неожиданно вернулась сестра Бернадетта и повела меня по лестнице в мою комнату. А что, если бы он действительно умер? Это, наверное, сделало бы меня человеком, достойным сочувствия, – беременная женщина, у которой погиб любовник, все же заслуживает некоторого сострадания. Сестра Бернадетта открыла дверь в комнату, которая когда-то, наверное, была очень симпатичной, но теперь застиранные покрывала и сильно вытертый ковер нагоняли тоску. Зато здесь была кровать, следовательно, я могла поспать.

– Будешь жить в комнате с Энджел, – предупредила сестра. – Она славная. Тебе надо отдохнуть, Роуз. Я скоро принесу все, что надо.

Я присела на край кровати и вдруг почувствовала себя такой разбитой, что не сумела выдавить ни слова, даже простое «спасибо».

– Все будет хорошо. – Сестра Бернадетта похлопала меня по плечу.

Мне приснилась мать. Она стояла в отделе косметики; перед ней выстроилась длинная очередь женщин, и каждой она устало объясняла, как правильно краситься. Проснулась я в слезах, как часто в последние годы, если видела во сне мать. На краю двуспальной кровати, стоящей напротив моей, сидела темноволосая девушка и смотрела, как я плачу.

– Привет, – тихо сказала она. – С тобой все в порядке?

Я вытерла глаза уголком простыни.

– Не надо. Вот, держи. – Она протянула мне коробку бумажных салфеток, и я взяла одну. – Я Энджи, твоя соседка. Тебе плохой сон приснился? Или просто плачешь?

– Сон, – сказала я и высморкалась.

Слезы продолжали течь. Я уже не всхлипывала, но слезы все лились и лились.

– Я теперь тоже иногда просыпаюсь в слезах, – призналась она. – Раньше такого не бывало. – Она наклонилась над проходом между нашими кроватями. – Мне иногда кажется, что я схожу с ума, как будто в голове что-то происходит, а я даже не понимаю что. Скажи, ведь человек должен понимать, что происходит у него в голове?

– Наверное, да, – кивнула я и села.

Я уже второй раз подряд просыпалась от чужого взгляда. Значит ли это, что во сне я привлекаю больше внимания?

– По тебе совсем не видно, – заключила она, изучив мой живот. – У меня срок небольшой, но уже заметно. – Она туго натянула тонкую ткань платья, демонстрируя легкую выпуклость. – Скорее всего, нам с тобой рожать примерно в одно время. Они специально так подбирают, кого с кем поселить. Если новенькую подселить к той, которая на сносях, то она психовать начнет, когда соседка родит и уедет. Или испугается рожать. Говорят, была тут одна… Такого натворила, и как раз, когда ее соседка родила.

– Руки на себя наложила?

– Если бы! Хотела ребенка убить, представляешь? Выпила целую бутылку касторки. Кому скажешь, не поверит!

Я согласилась, что в это и правда трудно поверить.

– Ладно, откуда нам знать, что тут правда, а что нет. Тут и не такого наслушаешься. Мне сказали, тебя зовут Марта?

– Роуз.

– Про что я и говорю! Роуз. Намного лучше, чем Марта. Откуда ты приехала?

– Из Калифорнии. – У меня защемило сердце и возникло уже знакомое ощущение, что комната раскачивается.

– Из Калифорнии? Зачем же было ехать в такую даль? Разве в Калифорнии нет похожих заведений?

– Хотелось уехать как можно дальше, – сказала я.

Я была не в состоянии отвечать на вопросы. Я вообще была не в состоянии что-либо делать, поэтому снова легла.

– У тебя что-то стряслось?

– Мой муж погиб.

Энджи захихикала, прикрыв рот ладошкой:

– Надеюсь, ты не сказала это матери Коринне.

– Почему?

– Потому, что все так говорят, дурочка. У каждой был гениальный муж, но он погиб – или в автомобильной катастрофе, или как-то еще. Правда, в последнее время девушки чаще говорят, что мужа забрали на вьетнамскую войну и он подорвался на мине. Обычно кто-нибудь из тех, кто здесь давно, учит новеньких, как себя вести. Лучше всего сидеть опустив голову и смотреть себе на руки, делать вид, что тебе очень плохо и ты раскаиваешься.

– Понятно.

– Да ты не расстраивайся. Разберешься со всем за несколько дней. Я приехала неделю назад, а чувствую себя так, как будто всю жизнь тут живу.

Я попыталась представить себе, каково это – прожить здесь всю жизнь. Сердце от этого заныло еще сильнее.

– Что мне нужно знать? – вяло поинтересовалась я.

– Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к сестре Бернадетте или к сестре Серене. Сестра Эванджелина очень добрая, но совсем старая и почти ничего не видит. Сестра Лойола – стукачка. Сначала кажется такой милой, но каждое твое слово донесет до ушей матери Коринны.

– А сама мать Коринна?

– Ну, с ней ты уже познакомилась. И можешь не сомневаться: твое первое впечатление верно на все сто. – Энджи взглянула мне в глаза и добавила: – Ладно, кончай плакать.

Для меня оставалось загадкой, зачем в доме на сотню комнат и двадцать пять обитательниц селить нас по двое. Я осторожно спросила об этом Энджи, давая ей понять, что я совсем не против нашего с ней соседства, но мне просто любопытно. И она рассказала, что много лет назад здесь вообще было устроено нечто вроде огромной больничной палаты: в бывшем бальном зале рядами расставили кровати, на которых спали девушки. А потом одна из них заболела оспой, и болезнь перекинулась на остальных.

– Дети рождались слепыми или без ручек, – говорила она. – Представляешь? Твои соседки рожают уродов, и ты знаешь, что с тобой будет то же самое, но ничего не можешь изменить, и тебе остается только ждать, пока это произойдет. После этого случая они расселили всех по отдельным номерам. Утверждают, что нельзя предоставить каждой собственную комнату, потому что не хватит денег на отопление. Поэтому и не открывают другие помещения. На самом деле они не хотят, чтобы мы оставались в одиночестве, или, как любит