Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

ходила в школу с его дочерьми. Мы прихожане одной церкви. Поэтому он и взял меня к себе на работу. А потом признался, что сделал это потому, что ему нравилась моя попка. Он потом много чего мне говорил – ну, ты понимаешь. Что я красивая. Что другой такой нет на свете. Бог мой, раньше я ни от кого такого не слышала. Я чувствовала себя невероятно крутой, невероятно… ну, взрослой. Впервые это произошло в самый обычный день. К тому времени я проработала в аптеке уже несколько месяцев, а он действовал очень грамотно. Вел себя так, будто вообще меня не замечает, но неизменно вежливо. В аптеке в тот момент никого не было, и он подошел сзади и положил руку мне на грудь. Не произнес ни слова, просто дотронулся до меня. Я жуть как испугалась, не могла двинуться с места и не отпрянула. Я застыла, а он просунул ладонь мне под свитер, потом в лифчик и прижал меня к себе. Кто угодно мог войти – его жена, дочери, но его это как будто не волновало. Судя по всему, его давно тянуло ко мне. Он был умным и интересным мужчиной, но раньше я не обращала на него внимания. Дуэйн был таким хорошим, а я позволила мистеру Прайсу трогать меня под платьем. В тот раз больше ничего такого не произошло. И потом он никогда об этом не заговаривал. Но меня этот эпизод невероятно взбудоражил. Я говорила себе, что должна уволиться, но это возбуждение меня не отпускало, не давало мне уйти. Когда мистер Прайс поручал мне что-нибудь, он подходил так близко, что я чувствовала на шее его дыхание и боялась упасть в обморок.

Во второй раз я стояла за прилавком, обслуживала клиентку, а он подполз сзади и принялся водить языком по моим ногам. Лизал мне сзади колени. Я боялась, что у меня подогнутся ноги и я упаду на пол. Я разговариваю с покупательницей, а он спустил мои трусы и стал меня трогать. Легонько. Дуэйн никогда не пытался трогать меня там, да я бы ему и не позволила, а мистер Прайс это делал. Женщина ушла, а он продолжил. Его руки бегали по всему моему телу. Я никому об этом не сказала. Не призналась на исповеди, что он просунул голову мне под юбку.

Звучит дико, но ни один из нас ни словом не обмолвился об этой истории, как будто ничего и не было. Как-то раз он предупредил, что ему надо уйти пораньше, и попросил меня закрыть магазин вместо него. В пять часов я перевернула табличку на дверях, выключила свет и заперла входную дверь. Дело было зимой, и на улице почти стемнело. Сами мы всегда пользовались задней дверью. Я подошла к ней и увидела его. Он ждал меня. Прислонился к полке с лекарствами и приказал мне снять свитер. Таким же тоном, каким велел пробить чек или убрать мусор: «Энджи, сними-ка свитер». И я послушалась. Потом он велел мне снять туфли и чулки. Он не шевелился, стоял и смотрел на меня. Он диктовал, а я снимала вещь за вещью, пока не осталась без всего. Тогда он подошел ко мне, обнял, поцеловал, прошептал мое имя, ну, и… все произошло. До этого он никогда меня не целовал. Мы занимались этим прямо под полкой, на которой стояло с полдюжины упаковок противозачаточных средств.

– И тогда ты залетела?

– Не в тот раз. Все это продолжалось еще какое-то время. Я иногда стараюсь понять, о чем я тогда думала. Точно не о Дуэйне, не о миссис Прайс и не о своих родителях. Я даже не уверена, что о мистере Прайсе. В основном о себе самой, о своих ощущениях. Было ужасно сладко, пожалуй. Я возвращалась по городу домой и повторяла про себя: никто из вас не догадывается, что я делаю. Сама себе я казалась очень крутой. И влюбленной.

– А как он реагировал, когда ты ему сообщила?

– Пообещал все оплатить. – Она шумно втянула воздух. – Я еще подумала: ну и что такого? Если я из тех девчонок, что спят с женатыми мужчинами, что мне помешает быть девчонкой, которая избавляется от ребенка? Но я не смогла. Понимаешь, когда пришел срок, я не смогла на это решиться. Ни одна из нас не смогла, – продолжала она. – Именно поэтому все мы здесь. Ну, я призналась матери, что беременна, но не призналась от кого. Я была уверена, что она подумает на Дуэйна. Она так и спросила: «Дуэйн знает?» – и я ответила, что нет. Тогда она сочинила грандиозную ложь про то, что я еду к дальним родственникам, и отправила меня сюда. Ну и вот. Когда я вернусь, все опять станет как было.

Я лежала молча, размышляя об Энджи, о ее карих глазах, лице сердечком и темно-каштановых волосах до середины спины. О подобных историях моя мать обычно говорила, что красавицам всегда труднее. И только сейчас до меня дошло, что она имела в виду.

– Пообещай мне кое-что, – попросила Энджи.

– Конечно.

– Пообещай, что сводишь меня к сестре Эванджелине. Пусть она определит, мальчик у меня или девочка.

– Обязательно, – согласилась я.

– Мне так будет легче. Гораздо легче, если я буду знать.

– Завтра сходим.

– Роуз, – позвала она.

– Да.

– А у тебя как было? Как звали парня, с которым ты спала?

– Томас, – ответила я.

– Ты его любила?

Я немного помедлила, потому что за дверью мелькнул свет, – сестра Лойола проверяла, все ли спят.

– Нет, – сказала я, когда сестра ушла. – Не любила.

На следующее утро я пришла на кухню задолго до завтрака, чтобы испечь булочки. Там уже были сестра Эванджелина и Сон. Они что-то искали между плитой и буфетом.

– Я потеряла свои четки, – сказала мне сестра. Она то и дело заламывала руки, отчего казалась особенно беспомощной и маленькой. – Я что-то перемешивала, они висели у меня на запястье, а потом пропали.

Сон светил фонариком в узкий зазор между плитой и шкафом, но ничего не находил.

– Вы уверены, что они соскользнули именно здесь? – спросил он.

– Здесь, здесь. Вот прямо здесь. – Она наклонилась над его плечом, словно хотела помочь ему искать. – Это четки моей матери. Она дала их мне, когда я уходила в монастырь. С тех пор я с ними не расставалась.

Сон попросил у меня длинную линейку, и я принесла ее из кладовой. Он просунул линейку в щель и принялся старательно возить ею взад-вперед. Линейка в его мощных руках смотрелась как