Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

дружно заливались хохотом. И только тогда мне стало ясна вся безграничность, скрывавшаяся за словом «Америка»: насколько я понял, от ближайшего поселка французов меня отделяло расстояние, которое превышало дистанцию от Барселоны до Лиссабона!

Я был поражен и пришел в уныние, но что еще я мог предпринять? Мне оставалось только отправиться дальше, и вскоре картина разбросанных тут и там хуторов сменилась другим пейзажем. На четвертый день моего похода я наткнулся на поселения, которые уже не казались такими мирными. То были не фермы, кормившие семьи колонистов, а большие хижины, где жили охотники, звероловы и прочие опасные типы. Вокруг одних жилищ сушились звериные шкуры, а возле других, расположенных на берегу реки, вялилась рыба. Их хозяева напомнили мне Пьера: они были такими же грубыми и крикливыми и так же любили спиртное. Я счел за лучшее не попадаться им на глаза.

Мне вспоминается, что на шестой день, после полудня, я шагал по редкому лесу, где росли очень высокие и тонкие деревья. Подлесок был высоким и густым, и вдруг я заметил большой валун, окруженный толстыми стволами деревьев, кроны которых терялись в вышине. Я решил присесть на камень, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Весь мой запас провизии состоял из последнего яблока из тех, которые несколько дней назад мне подарили на одной ферме, и я собрался его уничтожить. Но как раз в ту минуту, когда мои зубы вонзились в мякоть плода, страшный удар сбросил меня с камня.

Когда я очнулся, мой затылок зверски болел, а яблоко продолжало торчать у меня изо рта, словно я был запеченным поросенком. Напавшие на меня замаскировались так искусно, что даже мне, воспитаннику маркиза де Вобана, наученному слышать, как за его спиной падает осенний лист, не удалось их заметить.

Мои враги оказались двуногими существами, похожими на тех «цыган», которых я видел в Порт-Ройале, но, в отличие от них, не были пьяны, а их одежды, хотя и довольно странные, выглядели достойнее, чем старые одеяла. Их было шестеро; правую сторону своих лиц они покрыли белой краской, а левую – ярко-красной. И конечно, все головы украшали пучки: их иссиня-черные волосы были собраны на макушке. Некоторым из них пучок служил колчаном, потому что они втыкали стрелы в волосы и носили их там. Я лежал на земле, а они начали приплясывать вокруг меня и напевать, издавая отвратительные свистящие звуки: «Хихи-яйе! Хихи-яйе! Хихи-яйе!» Мне вспоминается, что, все еще оглушенный ударом, я подумал: «Боже мой, они похожи на дьяволов!», но тут же сам себя поправил: «Дурак, они не похожи на дьяволов, это самая настоящая нечисть».

Однако довольно литературных излишеств. На самом деле, когда я лежал там, беззащитный и раненый, ужас поднимался в моей груди, как вода в трюме корабля с пробоиной в борту. Я потрогал пальцами шею, и, когда увидел на них кровь, моя рука задрожала. Неизвестно почему с моих губ слетели французские слова: «Oh, monseigneur, excusez-moi, excusez…»

Услышав это, один из них присел рядом со мной на корточки. Он сильно отличался от всех остальных и одевался и причесывался совсем не как дикарь. Свои черные волосы он не собирал в пучок, а зачесывал назад, слегка закрывая лоб небольшой волной. Его брюки, рубашка и камзол, не потерявшие ни одной пуговицы, не выглядели очень дорогими, но бедняку вряд ли были бы по карману, а от его шейного платка не отказались бы даже парижские буржуа. Потертости ткани на его камзоле следовало объяснить суровой жизнью и природными катаклизмами. Однако, несмотря на цивилизованную опрятность в одежде, этот человек беспечно ходил босиком. Как бы то ни было, ему никогда бы не удалось скрыть свою индейскую кровь. Из всех присутствующих он обладал самой смуглой кожей, и его неожиданно зеленые глаза не могли это скрыть. И каков здоровяк! Мне редко доводилось видеть таких широкоплечих людей, а его челюсть была абсолютно квадратной. Незнакомец рассматривал меня с интересом ученого, наблюдающего за необычным червем, а потом своими огромными лапищами повернул мою голову и стал внимательно изучать здоровую половину моего лица.

Порой наши несчастья спасают нам жизнь, потому что, как я сказал раньше, лица этих дикарей делились на две равные половины, красную и белую. Часть моего лица, скрытая тряпкой из мешковины, привлекла их внимание. Индеец сдернул тряпку, и, увидев изуродованную сторону, его спутники разом перестали напевать свое «Хихи-яйе! Хихи-яйе! Хихи-яйе!».

Эта израненная, искаженная, жуткая поверхность безумно заинтересовала нападавших. Они стали исследовать ее, нагло тыча пальцами в углубления и выступы на моем лице, но главарь шайки, который понял мою последнюю мольбу, отогнал их и сказал мне на вполне сносном французском языке:

– Ты, наверное, fordekin, но выглядишь очень странно.

Fordekin? Что это за слово такое? Я начал терять сознание и ничего не мог ответить. Индеец схватил меня обеими руками за грудки и встряхнул.

– Как тебя зовут? – спросил он, а потом, желая начать некое подобие диалога, добавил: – Меня зовут Цезарь.

От удара по голове я как будто опьянел. К тому же есть на свете такие экземпляры, как Суви-Длинноног, которые, видя, что все потеряно, начинают ерничать.

– Ах вы – Цезарь? Тогда почему вы так плохо со мной обращаетесь? – пожаловался я, беспомощно хихикнув. – Меня же не зовут Помпей.

Мне кажется, он не понял шутки, но за нее я тут же получил удар коленом в живот. Потом Цезарь встряхнул меня еще сильнее и спросил:

– Откуда ты?

– Издалека.

– Из Чарльзтауна?

Мой мозг все еще не оправился от удара по затылку, и мне казалось, что этот невероятный разговор мне снится. Я опять засмеялся. Из-за того, что я то и дело терял сознание, говорил я очень медленно.

– Нет, – ответил я. – Из Европы.

– Кто сделал это с твоим лицом?

– Один король.

– А чем ты занимался дома?

– У меня было два ремесла.

– Какие?

– Я строил крепости.

– А второе ремесло?

– Я разрушал крепости.

Услышав эти слова, он моментально отпустил меня. Допрос закончился. Этот самый Цезарь смотрел на меня с каким-то странным интересом, словно изучал не изуродованную половину моего лица, а мою душу. Потом он неожиданно отбросил меня, словно старую подкову, и стал беседовать со своими людьми. Не знаю, о чем они договорились, но в мгновенье ока я оказался на лошади: мои руки были стянуты за спиной, а шея привязана к шее животного.

И таким образом, в самой неудобной из всех возможных поз, меня увлекли в самую утробу этой варварской и жуткой земли.

* * *

Свою