Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

Она расхохоталась.

– Прошу прощения, – сухо проговорил он.

Ему очень хочется уехать. Он что-то знает. Может, и лучше, если уедет. Им с Босуэллом будет свободней действовать. Мысль о Джеймсе, который следит за ними, анализирует каждый их взгляд, пугала.

– Очень хорошо, – разрешила она. – Можете ехать. Но прошу вас остановиться по дороге и переговорить с королевой Елизаветой. И, – добавила она с улыбкой, – мне бы очень хотелось, чтобы вы привезли гранатовых пуговиц! – Они были чрезвычайно дороги и редки.

Мария отчаянно жаждала видеть Босуэлла. Но он намеренно держался подальше; все глаза следили за ней, когда она совершала траурные обряды. До двадцать второго марта, сороковин после смерти Дарнли, ей следовало как можно дольше сидеть в траурных покоях.

Но при смуте на улицах, при потоке дипломатической корреспонденции, при необходимости удовлетворять срочные требования графа Леннокса она, по крайней мере, имела возможность встречаться с советниками, среди которых Босуэлл, разумеется, занимал одно из первых мест.

И когда наконец в начале марта Босуэлл предстал перед нею даже без Мейтленда, Аргайла или своего шурина Хантли, она поняла, что прошло очень много времени, почти целая жизнь, с тех пор как он приходил к ней в спальню в Холируде. Его рыжеватые, стоявшие торчком волосы пламенели на фоне задрапированных стен, огоньком жизни в покоях смерти. Он неловко стоял и глядел на нее.

Она без слов обняла и поцеловала его. Теперь даже прикосновение к нему ошеломляло. Они избегали друг друга настолько, что не осмеливались даже переглянуться в присутствии посторонних, а посторонние присутствовали всегда.

– Босуэлл, Босуэлл… – бормотала она, ощущая рядом его тело, в первый раз за все время смятения чувствуя прилив сил. Она была вынуждена пребывать в полном одиночестве.

Он нежно отвел руки, обнимавшие его за шею.

– Нельзя. Не сейчас.

Она должна получить его, иначе умрет! Она хочет, чтоб он держал ее, хочет прикасаться к его телу, к обнаженной плоти, лежать с ним, принять в себя, пока единственным ощущением не останется грубое наслаждение. Она вновь притянула его и поцеловала. Может быть, он передумает. Она заставит его.

– Нет. – Он отказывался, и у нее не было выбора, кроме как отпустить его. – Разве ты не видела плакатов, не слышала обвинений? Они знают.

– Не знают.

– Нет, знают. Единственная наша надежда – вести себя открыто и достойно, пока мысль эта не умрет сама собой. А жена моя заболела…

– Твоя жена? При чем тут ее болезнь? – Она вдруг преисполнилась некрасивыми подозрениями. – Она беременна?

– Нет. Но, Мария, любовь моя, в такой момент мы должны заручиться всею поддержкою и сочувствием, каким только можно. Ты должна оставаться опечаленною вдовой, а я – заботливым мужем. Мы не можем позволить себе превратить во врага графа Хантли, твоего канцлера и брата моей жены.

– И графа Леннокса, отца моего мужа, – глухо добавила она, садясь на мягкую скамью. – Он требует следствия и суда.

– Так и должно быть. – Босуэлл осторожно подвинул стул и уселся в добрых десяти футах от нее. В любой момент кто-нибудь мог «случайно» войти.

– Я написала ему, спрашивая, как я могу подвести кого-либо под суд, когда в плакатах указывается столько имен. Дженет Битон твоя старая любовница…

Он издал тихий, мягкий смешок.

– Черный Джон Спенс, кто бы он ни был.

– Прихвостень Бальфура.

– Сам Бальфур, несколько моих фразцузских придворных. Но знаешь, кого он желает подвергнуть допросу?

Босуэлл покачал головой и повесил ее, подперев с обеих сторон руками.

– Тебя. Он хочет, чтобы тебя допросили.

Босуэлл взглянул на нее:

– И что же?

– Я согласилась. Что я еще могла сделать? Пробовала привязать это к заседанию парламента, но он требует суда немедля, законного и как можно скорее. Двенадцатого апреля ты будешь обвинен в убийстве и предстанешь перед судом.

Он расхохотался.

– И кто станет моими судьями?

– Твои коллеги. Графы Аргайл, Хантли, Аран и Кессилис. Лорды Линдсей и Семпилл. Белленден, Болнейвс, Макгилл и Питкерн Данфермлайнский.

– Оба наших шурина будут заседать в суде? – недоверчиво переспросил он. – И как это поможет обелить наши имена? Я тебе вот что скажу: если они посмеют объявить меня виновным, я сделаю с ними то же самое!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… что мы еще многого не знаем. Кто задушил короля? Не я. Но и тебе, и мне известно, что требовался не один человек, чтобы по приказу больного натаскать в подвал пороху, которого хватило бы для уничтожения дома старого настоятеля. И нам также известно, что кто-то зашел весьма далеко, оставляя фальшивые улики, связывающие меня с преступлением. Они аккуратно позабыли бочку за дверью, чтоб было похоже, будто ее подтащили и бросили, увидав, что она в дверь не проходит. Но истина в том, что бочка, действительно не проходящая в обычную дверь, велика непомерно, и, будь она полна пороху, никто не сумел бы ее подтащить, даже на самом сильном муле. Нет, бочку пустой приволок некто, весь вечер шатавшийся, упоминая мое имя. Некто, тщательно продумавший, как обвинить меня. И это не Дарнли. Это кто-то другой, кто-то – может быть, не один, – задумавший уничтожить всех нас троих. Дарнли должен был погибнуть при взрыве, а мы с тобой нести за это вину. Меня должны лишить должностей, а тебя – что? – сместить с трона? Это было немыслимо, пока не появился малютка принц, которого можно короновать вместо тебя.

И внезапно все обернулось не просто догадками Босуэлла. Она вдруг сильно перепугалась.

– А как мы узнаем, кто эти люди? Как нам защититься от них?

– В свое время узнаем. Единственный способ защиты – ничего им не выдавать, ничего не говорить, хранить наши тайны.

Она стиснула руки. Она были холодны как лед.

– Какой сегодня день? – слабым голосом спросила она наконец.

– Восьмое марта, – ответил он.

– Завтра годовщина убийства Риччо. Кошмар тянется целый год.

– Даже не позволяй себе гадать, сколько он еще может продлиться. Сколько бы ни было, мы проживем дольше. Мы должны его пережить.

Он поднял обе руки и погладил ее по голове, по обеим щекам, легко и нежно.

– У нас много врагов, но мы всегда это знали. Одни метят в тебя, другие в меня. А когда мы соединимся в одно целое, может возникнуть еще третья партия недругов. Но это не имеет значения.

– Ты не должен делать мне предложение о браке мимоходом, произнося его среди других фраз, – заметила она. – Оно, несомненно, заслуживает отдельного произношения.

Босуэлл вновь отстранился и взял обе ее руки, холодные и нежные, в свои.

– Словно лилии, – проговорил он,