Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

ей помогли лечь в постель, а сама она не сможет раздеться: очень сильно распухли пальцы. Она легла в одежде и закрыла глаза. – О, Боже, дай мне мужества! Разреши мне достойно встретить смерть, – молилась она. – Я не выдержала Твоего последнего испытания, Господи, но Ты по милости своей дал мне еще одно. Помоги мне теперь!»

Она услышала возле себя шорох и увидела, что Джейн и Элизабет стоят возле ее постели. Обе они были в черных траурных платьях.

– Вы уже готовы, – сказала Мария. Цвет их одеяний глубоко потряс ее. – Я бездельница. Но хотя уже и поздно, я хотела бы закончить день как обычно. Джейн, пожалуйста, почитай мне вслух.

– Да, конечно, – ответила Джейн, доставая книгу.

– Прочти о жизни какого-нибудь великого грешника, – попросила Мария.

Джейн стала просматривать содержание.

– О Марии Магдалене?

Королева отрицательно покачала головой.

– О святом Августине?

– Нет.

– О раскаявшемся разбойнике, распятом на кресте?

Мария вздохнула.

– Да. Он был большой грешник, но со мной ему не сравниться. Да помилует меня Спаситель в час моей смерти, как помиловал Он разбойника.

Мария откинулась на подушку и закрыла глаза в ожидании, когда Джейн начнет читать книгу.

– «Один из повешенных злословил Его и говорил: если ты Христос, спаси себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое. И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю».

«Ныне… в раю… Неужели я там окажусь уже через несколько часов? – думала Мария. – Неужели это правда?»

До их ушей долетали приглушенные стуки топора: как раз напротив, в Большом зале, сооружался эшафот.

Джейн наклонилась, чтобы Мария могла ее расслышать, и продолжала чтение:

– «Теперь этот опыт разбойников в сжатом виде отражает опыт всего человеческого существования. Он показывает нам основные моменты жизни и смерти, когда уже не остается времени. Но эти люди были единственными в своем роде, ибо они умирали рядом с Иисусом, который также умирал».

«Но я умираю одна, – думала Мария. – На эшафоте я буду одна».

– «Это неповторимая возможность и вызов – видеть Бога умирающим и в то же время верить в Него. А каков был ответ разбойников? Первый разбойник сомневался, увиливал: „Докажи, и я тогда поверю“. Это нормальная человеческая реакция, это то, чему учит нас мир. Это презренная теория».

«Да, мы все хотим доказательств, – думала Мария. – Неужели это сделает меня такой большой грешницей, если я усомнюсь, пусть даже всего на мгновение?»

– «Второй разбойник сказал „Господи“, а не „если ты Христос“. У него не было времени и, возможно, способностей понять тонкости теологии. Он, вероятно, даже не разбирался в том, что значит „рай“. Но главное заключалось в том, что он увидел – и поверил. Что это означает для нас? Жизнь разбойников, сжатая до предела и сосредоточившаяся всего в нескольких часах, пока они висели распятыми на крестах, в сущности, такая же, как ваша или моя. Нам предстоит та ж самая смерть – пожалуй, более медленная, но не менее вероятная. Перед нами стоит все тот же вечный вопрос, та же возможность. Мы должны спросить себя: „Каким разбойником являюсь я?“»

Джейн тихо закрыла книгу. На губах Марии блуждала улыбка. По-прежнему доносился стук топора.

– Даже в час смерти может быть спасение, – заметила Мария. – Никогда не может быть слишком поздно.

За дверью комнаты послышался топот. Число охраны было увеличено, чтобы королева не могла спастись бегством в последнюю минуту.

Тихая ночная пора закончилась, на смену ее тишине пришли первые звуки дневных забот.

В шесть утра Мария перестала делать вид, что все еще отдыхает. Она встала с постели, служанки немедленно вскочили следом за ней. Оказывается, никто не спал.

– Мне осталось жить всего два часа, – изумилась Мария мелькнувшей мысли. – Как странно: не быть смертельно больной, быть в трезвом разуме – и одновременно знать, что мой конец близок. У меня нет третьего глаза или дара предвидения, и все же я вижу свою кончину. – Она ощупала свою руку, такую твердую и теплую. Близость смерти казалась совершенно неестественной. – Ну, женщины, одевайте меня как на праздник. Попросите Балтазара принести платье для этого случая. Церемония, на которую я иду, будет праздничной.

Пока они готовили одежду, она стояла спокойно, прислушиваясь к своему дыханию. Сам воздух казался тяжелым, пронизанным каким-то запахом. Она поняла, что это дыхание жизни. Дышать – значит жить.

«И создал Господь Бог человека из праха земного, и стал человек душою живою»[23].

«О, Господь Бог, я должна верить в то, что моя душа будет жить, даже если мое дыхание прервется через два часа, – думала она. – Я должна…»

– Вот, моя госпожа, – сказала Элизабет, держа темно-красное платье. Оно было из атласа, юбка без узора, а на спине низкий вырез. Так палачу будет легче нанести удар топором на плахе. Спереди, на груди, платье было отделано кружевами. Рукава были съемными.

– Благодарю вас.

Мария стала надевать платье, и вдруг у нее мелькнула паническая мысль. А что, если оно не подойдет? Ведь она его никогда не примеряла.

Но оказалось, что платье сидит на ней превосходно.

Затем Джейн достала верхнюю одежду из черного атласа с бархатной отделкой по краям и пуговицами из темного янтаря. Со слезами на глазах Джейн облачила госпожу в эту одежду поверх темно-красного платья. Элизабет принесла Марии лучший парик и белый чепчик с козырьком и прикрепленной к нему длинной прозрачной белой вуалью с кружевной окантовкой. Вуаль почти достигала земли и чем-то напоминала свадебную вуаль ее первого брака.

Служанки отступили на шаг и осмотрели ее. Мария казалась отрешенной и одетой как бы для путешествия в далекую заморскую страну. Новая одежда сделала ее неузнаваемой.

Она взяла четки и вместе с крестом прикрепила их у пояса. Ладанка с агнцем Божьим висела на шее на золотой цепочке. Ее движения были изящными и неторопливыми.

– Благодарю вас, – сказала Мария. – Я хочу попросить вас еще… кое о чем. На плахе, после казни, – она говорила очень быстро, – я не смогу позаботиться о своем теле, как того требуют приличия. Накройте меня, я не должна лежать открытой для всеобщего обозрения.

Женщины молча кивнули в знак согласия.

– А теперь пусть остальные домочадцы присоединятся к нам. Я хочу поговорить со всеми вами в последний раз.

Когда