Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

того дня, когда впервые в девичьей груди заныло сердце… Вот также стояла она тогда у окна своей комнаты, а внизу, по улице, так близко, что, казалось, протяни руку — и коснешься плеча, прошел он, Здравко Ролчето, со своими друзьями. Было ей в то время всего восемнадцать лет, и она ни слова не сказала ему о своем чувстве. А теперь у него четверо детей, а она тащится по этой белизне в вагоне, битком набитом громко разговаривающими людьми, она удирает через эту заснеженную белизну, удирает от инженера Савина, который своим демоническим преследованием исковеркал ей жизнь. В вагоне была страшная теснота. Крестьяне, мечтавшие добраться до города, прежде чем контролер обнаружит их мешки и корзины, задвинутые под сиденья, сонные ребятишки, до кончика носа замотанные в шерстяные шали, молчаливые мужчины в рабочих блузах под полушубками, служащие, женщины — все они теснились по пять-шесть человек на скамейке. Настоящая базарная сутолока, какая бывает только в утренних поездах, составленных из тесных, старых дощатых вагонов…

— Я, браток, не могу в конторе, — оживленно объяснял пожилой человек в форме железнодорожника… — Душно там, браток, жарко натоплено, запах угля и еще бог знает чего. А мне все время чистый воздух подавай.

— Эвона, жена-то моя, — показывал фотографию парень в коричневых штанах из грубого сукна и зеленом покупном пиджаке, узковатом в плечах. — Хоть и необразованная она и родом из деревни, а ни в Париже, ни в Лондоне ей равной не сыщется. Уж как умеет гостя принять и попотчевать!

— Мне муж не разрешает из глубоких корзин продукты покупать, — рассказывала пышная говорливая женщина в шубке, из-под которой сияли ядреные, округлые колени. — Наклонишься над корзиной, а крестьянин зырк тебе за лиф… — И она захихикала.

В конце концов все это показалось Борке забавным. Ведь уже много дней, месяцев, лет голова у нее раскалывается от раздумий. Что может предпринять одинокая женщина против одержимого, для которого она стала болезнью, навязчивой идеей, безумием? Утром, перед тем как сесть в автобус, она десять раз обернулась, чтобы посмотреть, не идет ли он за ней. Его не было, и все места в автобусе были заняты. Не было его и на железнодорожной станции. Кажется, на этот раз она скрылась удачно. Теперь добраться до конечной станции. Затем пересесть на другой поезд, который повезет ее еще дальше, дальше, как можно дальше…

В одном из соседних купе раздался взрыв смеха. Борка оглянулась и перед самым своим носом увидела кулек с леденцами.

— Не угодно ли освежиться?

Она с трудом оторвала глаза от кулька и посмотрела вверх. Не случайно голос показался ей знакомым: перед ней стоял он, с глуповатой ухмылкой на гладковыбритом лице, со своими рыбьими глазами, с белым шелковым платочком в кармашке под лацканом. Она не нашлась, что ответить. Но если бы даже ей и пришло что-нибудь на ум, губы ее были словно схвачены клеем. У самого лица она ощущала его большое тело, от жара которого ее окатил невыносимый пот. И, пожалуй, впервые она так остро ощутила свою беспомощность перед этим отвратительным маньяком, что впала в отчаяние.

— Будьте моей женой, — произнес Савин, и она не поняла, издевается он над ней или, напротив, сейчас заплачет. — Мы уже стары… Вернее, я, как говорится, в летах… У нас осталось мало времени…

Борка выхватила из его рук кулек и гневно швырнула ему в лицо. Поднялась и начала бить его по щекам. Леденцы рассыпались по деревянному полу. Выйдя из себя, она почувствовала вдруг, как прядь волос выбилась у правого виска и упала ей на глаза. Большая костяная заколка звякнула о скамейку рядом с ней. Савин не защищался. На его губах дрожала все та же глуповато-неопределенная улыбка.

* * *

Борка сошла на ближайшей станции и первым поездом вернулась домой. Держась на почтительном расстоянии, за ней неумолимо следовал Савин, проводив ее до самого подъезда. В душе ее кипела гневная решимость навсегда покончить с этой историей.

Процесс продолжался недолго, но для маленького городка это была настоящая сенсация. Два дня зал суда был переполнен непривычно дисциплинированной, словно бы наэлектризованной любопытством публикой, о которой может мечтать любой провинциальный судья. Городок ждал развязки, затаив дыхание. Все дело было окружено невероятным обаянием легенды. И когда старый судья монотонным голосом объявил, что «вследствие многолетнего бестактного преследования, которое в его крайнем проявлении суд квалифицирует как третирование истицы Борянки Савиной… — судья осекся, посмотрел из-под очков на стенографистку и поправился: — Борянки Андреевской, которая главным образом именно из-за этого осталась незамужней, обвиняемый инженер Никола Савин приговаривается к сорока пяти (словами: сорока пяти) суткам заключения», — Борка с облегчением вздохнула. Судья кивнул милиционеру и уныло добавил: «Уведите осужденного».

Борка почувствовала, как с нее свалился огромный груз. Слава богу, хотя бы сорок пять дней она будет совершенно спокойна, сорок пять дней, целых полтора месяца без его опостылевшей тени, сорок пять дней свободы!..

Когда она, радостная, как птица, подошла к дому, у ворот ее ждал незнакомый смуглый паренек с большим букетом красных гвоздик. На обороте визитной карточки нервическим старческим почерком Савин писал:

«Ни один из законов не в силах создать любовь, и ни один из законов не в силах ее отменить».

Борка грустно улыбнулась. Это было уже выше ее сил, дальше сопротивляться было бессмысленно. Она тотчас вернулась в суд, забрала свой иск, заплатила все судебные издержки, и они вместе уехали. Никто не знал куда. Но всем было ясно почему. По прошествии двадцати семи лет это произвело приятную сенсацию в их городе. И в их жизни, разумеется.

Перевод с македонского Д. Толовского и Д. Петрова.

Димитар Солев

ТАЛЫЙ СНЕГ

Никто не догадывается, что небо держится на моем лбу. Небо — это расплавленная синева, из нее на мои виски льются кипящие потоки. Я увидел его сразу, как только удалось поднять веки, и понял: день — это искра с расходящимися во все стороны лучами, и они еще долго держатся в воздухе после того, как она сверкнула. Небо опирается на мой лоб и давит на виски. Это я знаю точно — чувствую, как напряжены жилы от такого непомерного груза, как гулко стучит в висках.

Ясно, что я лежу на спине. Еще закрытыми глазами я почувствовал небо. А под собой не ощущаю ничего. Возможно, там пустота, бездонная, бесконечная пустота. Вспоминаются красивые пологие холмы, поросшие приземистыми кустами, с островками снега под ними. Но они остались далеко позади, их не вернешь. А может