Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Теперь мне хорошо. Теперь под ладонями прочно ощущается земля. Она покрыта грязью, но руки не проваливаются глубоко, очевидно она каменистая. Не думал я, что мне удастся безнаказанно повернуться со спины на живот. Даже невозможно сосчитать, сколько раз я начинал поворачиваться, пока удалось довести дело до конца. Теперь хорошо. Добраться бы только до винтовки. Все вокруг выглядит так же, как утром в тумане. Те же кусты, отбрасывающие скудную тень, и в ней, верно, прячутся островки снега. Все выглядит так же, только неподалеку от винтовки торчит большой камень — возможно, вершина покрытой землей скалы. Хорошо бы оказаться за ним.

Солнце было у меня над головой, когда, повернувшись на живот, я увидел на расстоянии нескольких шагов свою винтовку, солнце было на полпути к вершине холма, когда я до нее добрался. Сейчас я у камня, с винтовкой, а солнце скоро ляжет на вершину холма и зайдет за него в пожаре заката. Камень синеватый и местами покрыт мягким, точно ковер, желто-зеленым мхом. Когда я полз к винтовке, а потом уже с винтовкой к камню, под кустами я переводил дыхание и подбирал губами укрывшиеся от солнца остатки снега. Снег и вправду был зернистым, хрустел на зубах, язык потом долго щипало от холода. Я не пропустил ни одного кустика — теперь у меня целых две горсти снега, в каждой руке. Он тает, но я не дам ему растаять, прежде чем почувствую его на губах. И в выбоинах на камне есть снег. Вернее, почти незаметные остатки снега, маленькие лужицы в затененных ямках, они ярко блестят на сером фоне.

Это уже совсем хорошо, так же хорошо, как то, что у меня есть винтовка. Это моя винтовка, я узнал ее, когда полз в гору через кустарник, раньше, чем до нее дотянулся. Я сразу узнал, что это моя винтовка, но и сейчас не понимаю как. В ней пять патронов. Пять патронов, один уже в стволе, и еще камень перед грудью. Я лежу на животе в набухшей от талого снега земле, и мне отлично видны соседние холмы.

Теперь совершенно ясно — я ранен. Куда-то в ногу, или в бедро, или в обе ноги — не знаю. С той минуты, как я перевернулся на живот, пополз за винтовкой, потом к камню, я старался не смотреть на локти, хотя передвигался только с их помощью: достаточно знать, что я ранен. Видеть рану и кровь мне было не тяжело. Не уверен, что хорошо помню, как все случилось, почему я остался один, без сознания, в кустарнике, но уверен, что тропка, по которой я шел за товарищами сквозь туман, где-то здесь, неподалеку от моего камня. Кусты — вот они, с островками снега в тени. Меня ранило, и я отстал от колонны — вот как, вероятно, все сложилось. Знаю, что это произошло утром, а сейчас далеко за полдень, и солнце стоит над вершиной холма.

Они должны вернуться, те, кто стрелял, когда мы, вытянувшись цепочкой, продвигались среди кустарника, кто заставил меня сломать строй и упасть под сплошной звон в бесцветный зернистый снег. Конечно, они вернутся, им ведь надо поглядеть, что удалось сделать, порадоваться своим успехам. Но у меня пять патронов. Четыре для них и один для себя. Только стрелять нужно наверняка, когда они будут не дальше десяти метров. Как здорово — передо мной камень и в руках еще есть снег.

Они обязательно вернутся, но у меня пять патронов, а для себя нужен только один. Я жду. Я лежу на холодной размокшей земле и думаю — как все-таки хорошо, что небо — расплавленная синева, и как хорошо, что оттуда мне на виски льются горячие потоки. Из-за камня виден склон моего холма и холм напротив. Никто не может приблизиться ко мне, не попав на мушку моей винтовки. В выбоинах камня, в тени, есть еще снег. Когда в руках снег растает и потечет между пальцами, я снова смочу пересохшие губы, это прибавит мне сил. Винтовка под правой рукой, камень — прекрасная защита, он крепко сидит в земле. Я готов. Пусть возвращаются. Четыре патрона для них, пятый — для себя.

Это все тот же день, что начался с белого, потонувшего в тумане утра, когда ноги у нас по щиколотку увязали в грязи. Только сейчас он близится к концу. Скоро солнце спрячется за вершину холма напротив и покроет ее огнем заката. Но никто не знает, что небо держится на моих тяжелых бровях.

Перевод с македонского И. Лемаш.

Драгослав Михаилович

УВЕЛИЧЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ И НАДОЕВШИЕ КОШКИ

I

Нет, детушек у меня нету. Были от первого мужа, В Вишневице. Да, да, возле Окно. Мы там жили. Чуток землицы было, а муж в Бабиной Главе на шахте уголек рубал. Добривое звали мого первого мужа. Теперича и он, горемыка, помер. Год будет, как помер.

А это вот бедная Милана моя. Карточка вот такусенькая была. Рази мы о чем думали-гадали, чтоб сымать ее? И в мыслях такого не держали. Был здесь фотограф, детей малых сымал. Вот такусенькая карточка была, а фотограф, кажись, из Ш. он приехал, опосля ее увеличил, И ладно все сделал, токо волоса у ей, вишь, какие вышли, кабыть она взрослая. А ей-то и пошел всего пятый годок.

Фотографы тогда дошлые были. Дашь ему малюсенькую карточку, а он те изделает большую. Дашь ему две карточки, а он те изделает одну, навроде вместе сымались. Головы прилепит друг к дружке. Еще чего добавит, красивую блузку там, иль платье, иль завивку. А мужикам хороший пинжак, белую рубаху, галстух в петухах.

Так вот изделали меня с Добривое, а опосля опять же меня с Мисой, вторым моим мужем, когда я вдругорядь замуж вышла. Эту вот с Добривое я в погребе хранила, вишь, она малость попортилась. Не держать же в доме карточку с первым мужем, когда живешь со вторым! Я ее повесила, как год по Мисе справила.

Одежа тогда на нас другая была. Да мы поврозь и сымались-то. Он нас опосля составил. Может, и не похоже, да ладно. Красиво зато. Хорошие карточки.

И с бедной Миланой моей он все в точности угадал, вишь, и лицо, и щеки, все, как у ей, одна щечка чуток круглее, токо, брат, волоса он ей сделал, ровно она взрослая. Надо же, такие косы! Рази у ребенка четырех годов