Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Но мне и думать про ее неохота. Положено так, и ладно, пропади она пропадом. Все, кончилась она для меня. У меня есть свой сын. Сама его родила, и сама себе буду хозяйка. Боле не будет она на меня орать да кулаками махать. Не дамся. Никому не дамся.

Передвинулась малость, обтерлась как сумела, И опять на сыночка свого гляжу. А он — пригоженький, ладненький! Господи, до чего хорош!

Я и его обтерла старой кацавейкой, что под себя подложила. Темечко вытерла, глазки ослобонила. Из носа да ушей слизь вынула. Обихаживаю его, будто он сейчас у меня песни играть станет. И думать не думаю, что надобно еще что сделать.

И вот на радостях да с устатку я, верно, малость задремала. Встала-то в то утро до зари, весь день на солнце жарилась, кукурузу на сносях окапывала; пока рожала, намаялась; видать, и вправду чуток задремала.

Но, убей меня бог, коли я крепко заснула, самое большее на две-три минуты в дреме забылась. И тут же скрозь сон слышу, ворота отворяют.

Встрепенулась я, прислушалась. Мои вернулись. Слышу голоса, на коров кричат. Телеги ставят во двор.

Вот и муж, думаю я про себя, приехал на наследника свого поглядеть. Уж так ему сына хотелось. Вот и получай. Шапку в клочья порвет на радостях! И ишо рожу, пущай токо ко мне возвернется. Да уж ноне у нас все сладится. Некого мне бояться ноне.

Мальчонку я было прикрыла, чтоб мухи его не кусали. Открыла я его. Отцу сейчас покажу, во всей красе. Пущай увидит! Глянула я на свого сыночка, а он, бедненький, — как сейчас вижу, — сунул кулачок в рот, целиком сунул, один большой палец наружу торчит, и весь синий. Почернел уже, только нос да лобик желтеют.

Тронула я его рукой. Холодный.

Закричала я не своим голосом. Глаз не могу отвести от мертвого свого сыночка, руки ломаю, навзрыд реву. Скоко раз видать доводилось, как кошка бесится, когда у ей котят топят. И я совсем в уме повредилась. Бьюсь головой о землю. Катаюсь как в падучей. Разверзнись подо мной могила, и она не вместила бы моей тоски и горя!

Прибежал Добривое и ведьма эта, уставились на меня. Муж схватился за косяк и токо голову опустил. И сам увидел, что они с матерью своей натворили. А Болгарка подбежала ко мне, замельтешилась, не знает, что и делать. И ей не по себе, что так получилось.

«Господь, Петрия, — кинулась она меня утешать, — так хотел. Бог дал, бог взял. Не плачь».

Как нож острый, полоснули меня ее слова.

«Нет, не бог, не бог, а ты этого хотела!»

Она прикинулась, что не поняла.

«Чего ж ты пуповину не перерезала? Чего ж сама не сделала, раз я не поспела? Зубами бы перегрызла».

Чтоб волки ей горло перегрызли!

«А откуда мне знать? — говорю. Мне тогда еще восемнадцати не стукнуло. — Ты сказала мне, что надо сделать? Тебя ждала, упыри бы тебя ждали».

«Ну, дочка, — говорит она и все прикидывается, что не слышит моих слов, — что у тебя, матери нет? Неужто ничему она тебя не научила?»

«Да, — говорю, — мать у меня есть, зато уж ты, проклятая, отродясь матерью не была. Тебе бы шелудивых сучек рожать, им матерью быть. — Никогда не думала, что решусь ей такое сказать. А тут все выложила, что на сердце было. — И сдохнешь ты, как последняя сука. Хуже, чем этот несчастный младенец, которого ты погубила ни за что ни про что».

А слезы ручьем текут.

Тут она все ж таки хочет серпом — принесла, сучка, серп, знала, что ей надобно было делать — перерезать пуповину. Ведь она еще промеж нас.

Но я ей не дала. Отняла у ей серп.

«Идите, — говорю, — отсюдова. Не нужны вы мне! Стыдно за вас, перед мертвым ребенком стыдно».

Убрались они.

Взяла я серп, перерезала пуповину.

Завернула сыночка в кацавейку, положила на колени. Обнимаю его, холодного, целую серое личико. Шепчу слова, какие никто, окромя его, не должон слышать. Прощенья у него прошу, что понести понесла, а доносить не сумела.

Побрела я тихонечко с им в дом. Собрала сыночка к погребению.

На другой день отнесли мы его на кладбище, некрещеного. Опустили в землю черную, ей отдали. Теперича ей до скончания веков быть ему матерью.

Не могли даже могилку его крестом отметить. И даже поп не мог мое дитятко отпеть.

III

Вот так и схоронила я обоих своих детушек. Милана уж давно была б взрослая, а первенец мой — усатый мужичище был бы, тридцать четыре года стукнуло бы. Рази представишь такое? Никак не могу, не выходит.

Ладно, что не могу представить его взрослым. Я уже и младенцем его плохо помню.

Такая человек скотина — все забывает. Любую муку отстрадает и забудет. И живет себе, кабыть ничё и не было. Одно слово, падаль. Любит жить, скотина. Так вот и я свого сыночка вспомнить не могу. И какой он был из себя, не знаю, напрочь забыла.

Да и Милану, хучь ей было четыре годочка, почти не помню. Хорошо ишо карточка малость подсказывает, не то тоже забыла бы. Голоса-то, к примеру, уж не помню. И что говорила, не знаю. Токо то, что перед смертью говорила, то помню. Все прочее из головы вон.

Плохо, совсем плохо детушек своих помню. Отнесло их время далеко-далеко, и про себя не могу боле с ими разговаривать. Не дал мне господь хучь этой малости.

Как потеряла я свого мальчичика, думала, Добривое тут же меня выгонит. Я ведь ишо матерь его обидела. Но он, веришь ли, не прогнал. Видать, совесть его мучила. Переменился ко мне, стал даже лучше. И когда первая боль прошла, мы снова слюбились, как в ту пору, когда поженились. А примерно через год родилась Милана.

Токо короток век у любви-то. Ничё у несчастного человека долго не бывает. Пожили мы так с Добривое скоко-то времени, а опосля все вернулось на старое.

А на пятый год, в аккурат война кончилась и он домой пришел, померла Милана. Не смогли мы ее спасти, сгорело наше дитятко в муках и страданиях, ровно какая нечистая сила над ей надругалась.

Не мог Добривое боле со мной жить. И однажды без долгих слов велел мне собирать пожитки, что я с собой принесла, и звать родных, чтоб забрали меня из его дома.

Ему,