Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Но когда он меня спросил и я ему ответила, что почитаю его и хорошо мне с им, токо после всех моих несчастий нет у меня такого желания в замуж иттить, он будто ничего другого и не ждал.

И, кто знает, может, он ничё другого и не хотел. Чудной он все-таки был человек.

V

В начале сорок восьмого, а может, в конце сорок седьмого, точно и не помню, зачастил в кофейню Любиши один молодой смешливый шахтер, он ходил по кофейням с музыкантами, на скрипке играл.

Пиликает на скрипке своей, а сразу видать — не свое дело делает. К бабам пристает, в поселке всякие были, но и те не очень-то на его зарились. Убежит от его одна, он за другой, обиды долго не держит.

И все скалится, губы-то ровно лопухи. Скалится, обнимается с пьяными шахтерами и музыкантами, посмотришь — ну дурень дурнем. И не знаешь, кто хмельнее и дурнее.

Токо стала я вдруг примечать, что дурень этот чтой-то уж больно круг меня увивается.

То и дело останавливает, выспрашивает, когда свадьба, это, значит, моя с Любишей. Пристает, когда я поеду в Вишневицу, мол, у его там дело, дак вместе поедем. Через стойку нашептывает: важное, вишь, ему надо мне сказать, так чтоб я как-нибудь вышла и он мне с глазу на глаз скажет.

Я-то на это никакого внимания. Чай, не впервой такое слышать. Знаю я, милок, что ты мне сказать хочешь.

И не так чтоб он мне по душе был.

Сам худющий, рот до ушей, ровно у огромной ляги. Так его, прости господи, и звали: Миса Ляга.

Только Любиша отвернется, он тут как тут. Шепчет на ухо, щекочет губами.

Терпела я, терпела, а там и скажи ему:

«И чего ты все скалишься, дурной, что ли?»

Сурьезно хочу. Но с им рази можно соблюсти сурьезность? Не выдержала я и тоже засмеялась.

«А я такой от природы! Такой уж смешливый уродился».

«Ну и ухажер! Вот уж намыкается та, которой ты приглянешься».

А ему хучь бы что!

«Ты, Петрия, ишо цены мне не знаешь, потому и говоришь такое. Выдь ко мне, вот и узнаешь, чего я стою».

«К тебе-то? Ишо чего!»

И гоню его с глаз долой.

Но скрипач мой все шепчет свое, шепчет кажинный день одно и то же, и я мало-помалу уж и не гляжу, что ртище у его распахнутый. Он по-прежнему скалит зубы и обнимается с пьяными шахтерами, но мне это уж вроде и не помеха. И смешным уж больше не кажется. Рази это уж такой грех, ежели человек смеяться любит?

Начала я поджидать его. Припоздает, я уж думаю, где он. Одним словом, привыкла я к ему.

Но, конешно, гляжу, чтоб Любиша ничё не приметил. Не дай бог! Я себя считала ему обязанной, и мне самой не по душе было то, что я делала.

Однажды Миса снова начал мне нашептывать через стойку, что надобно ему со мной о чем-то сурьезном потолковать и не выйду ль я вечерком за дом иль не загляну ль к нему, и он мне о том скажет.

А я сама не своя от злости. На себя злюсь.

«Слушай-ка, Миса», — говорю я ему. А я, и вправду, о ту пору сама себе уж опостылела. Все таюсь, а, помилуй бог, чего таюсь, дак и не знаю. Дай-ка, думаю, погляжу, чего это я таюсь. Коли неча мне таиться, дак и не стану, а коли есть, дак хучь, по крайности, знать буду, что это такое.

«Ты со мной брось шутки шутить, — говорю ему. — Горя я хлебнула вдосталь, намыкалась за свою жисть немало и хоть разводка я, но играть собой не дозволю. Так что коли ты думаешь о чем сурьезном, можно и поговорить. А коли у тебя намерение позабавиться, а там и сгинуть, тогда лучше сразу ступай. Мне такие не надобны. Спасибочки за честь, но в таком разе нам с тобой не по пути».

Ведь так? Не могу же я всю свою жисть забавляться, ровно девчонка? Взрослая, чай, баба уже. Так-то вот.

Он сразу притих. В лице переменился. До того, как всегда, скалился, рот до ушей. А тут и рот закрыл. А закрытый-то он вовсе и не такой большой. Я повернулась и своим делом занялась.

Просидел он в тот вечер у нас недолго. Молча сидел за столом, ровно конь у пустых ясель. Опосля поднялся и ушел.

И пропал. Нет его ни завтра, ни послезавтра, ни на третий день. Дён шесть не являлся.

Я уж думала, все, не придет боле. И ладно, раскидываю про себя мозгами. Скатертью дорожка! Хучь знаю, что и как. Хучь совесть не будет грызть и Любиши не надо таиться. Бог с им!

Отступилась я и в мыслях от его.

Ан через скоко-то дён является. Да совсем другой. И одежа на ем другая. Сурьезный, не смеется.

Сел за стол, заказал ракию. Любиша подал ему.

Сидит, молчит. Молчал, пока Любиша на минутку не отлучился. Но токо тот за порог, Миса взял свою рюмку, точно повторить хочет, и к моей стойке.

«Петрия, — прошептал он (господи, до чего ж человек переменился!), — я, — говорит, — долго думал о том, что ты мне давеча говорила, и вот пришел тебе сказать, ты меня неправильно понимаешь. Смеяться я люблю, но я не какой-нибудь пустобрех. И я думаю, Петрия, нам с тобой в аккурат по пути будет. Я к тебе сердцем присох, и, коли и ты ко мне так и коли есть на то твое согласие, я бы тебя взял в жены. Вот что я тебе хотел сказать».

Взял свою рюмку и пошел за свой стол.

Э, вот это, думаю, другое дело. Раз так, ладно. Что ж ты раньше молчал?

Понятно, не сразу, но дня через три я правдами-неправдами вырвалась из кофейни, и мы с Мисой первый раз с глазу на глаз видались. Стояла зима, темнело рано, и я ишо в сумерки прокралась к ему в дом.

Долго-то оставаться я не могла, полчаса и побыла у его. Но мы договорились, как только устроимся с делами, поженимся.

Токо пришлось мне его малость обмануть. Знаю, грех это. Он хотел тут же со всем покончить. Но рази я могла? От Любиши прямиком к другому мужику иттить! И Любиша не заслужил такого.

Ну, заварила я кашу! Не хочу за