Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Это вот наша увеличенная фотография; я тебе показывала. Фотограф пририсовал ему галстух. Рази у него тогда был галстух?

А месяца через два Миса перевелся из Доброй Доли сюда, в Окно, и начал здесь работать. Попросил, чтоб перевели, его и перевели. Вот мы и переселились сюда, в Окно.

VIII

Что потом было?

А было, господи, всякое, как на ярманке, как токо промеж людей бывает.

Свекровь моя, сука, померла в Вишневице точно так, как я ей сулила. И во сне не снилось, что я такая угадчица.

Добривое опосля меня недолго мыкался, быстро привел в дом новую жену. И она взаправду нарожала ему детей. И к тому же поумней меня оказалась, не дрожала перед мужниной матерью. Болгарка ей слово, она в ответ два, Болгарка два, она пять. А однажды старуху бес попутал, она возьми да подыми на сноху руку, как бывалыча на меня. А эта не поленись, да ответь ей тем же. Да так, что у той нос на сторону, а сама кувырк на землю. Сильная, видать, баба была.

С той поры сноха взялась что ни день свекровь поколачивать. Как муж за порог, она и давай спину ей мерить вдоль и поперек.

Под конец Добривое как-то уехал по делам, а мать больную дома оставил. Жена его, не долго думая, детей в охапку и дралка к своим. Свекровь Христом богом молит не бросать ее немощную одну, та и бровью не повела. Бросила старуху. Та и померла одна, как сука.

Некому было свечу зажечь, некому посидеть возле ее в последнюю минуту. Подохнуть бы ей еще в анбаре, где она дитё мое уморила, тогда б мое сердце совсем успокоилось. Не знаю, вспомнились ей перед смертью слова мои и дитё мое горемычное, которое она со свету сжила?

Я и Миса так в Окно и остались. Тут мы с им прожили двадцать три года в здравии и болестях, в добре и зле, в любви и ссорах, в согласии и раздорах; всякое за эти годы промеж нас бывало. А четыре года назад Миса мой расхворался — его вагонеткой в шахте придавило — и через два года, в семьдесят первом, помер. Молодой еще был, сорок восьмой год пошел токо. И намучился, горемыка, как редко кто. Живого места не было, все болело. Одежу на себе рвал от боли.

Любиша, как уехал тогда из Доброй Доли, ни разу ни одной весточки не прислал. Ни открытки, ни письмеца. Хучь я грамоте не знаю, кто-нибудь нашелся бы, прочитал мне, коли бы он написал. Так вот и не знаю, жив ли он или помер.

Очень я его жалею. Хотела бы я повстречаться с тем человеком. Ездила раза три в Добрую Долю, выспрашивала, куда он подался. Но никто мне ничё не сказал. Уехал, а куда — один бог знает. Сейчас-то он уж совсем старик был бы, годов, почитай, за восемьдесят, не меньше. А может, его давно и в живых нету, тоже помер.

А прошлым годом, в семьдесят втором, услыхала я, что и Добривое, первый муж мой, помер. Ужас меня взял. Ведь он совсем ишо молодой. Он из этой проклятой Вишневицы так никуда и не тронулся, видать, она его и погубила до времени. В Вишневице и помер.

Навестила я его. Купила свечку и пошла на вишневицкое кладбище. Поплакала на его могилке. И на могилке детушек наших.

Детей с Мисой у меня не было. Поженились мы ишо молодыми и хотели деток. Да не сподобились. Не дал бог. Потому и чужих растила.

Спервоначалу племянница у меня жила. Я ее с малолетства растила, тут, в Окно, она и школу кончила. Из нашего с Мисой дома и замуж пошла. И свадьбу здесь играли.

А опосля, когда у их ребенок народился, я и его взяла — у их тогда квартиры не было. И девоньку ихнюю, а было ей тогда месяцев восемь, я до десяти годов растила. А там у меня заболел Миса, и то ли поэтому, то ли потому, что они квартиру получили, племянница и зять забрали девоньку.

Неладно это было с их стороны. Не ждала я от их такого, право слово, не ждала. Забрали, когда мне тяжеле всего было. Миса болел инфрактом сердца и сирозом печени. Не заразный он был, я спрашивала. Ребенку никакого вреда не было. Но они потребовали, и пришлось отдать. Ребенок-то ихний. Как не отдать?

Вот так мало-помалу все, кого я любила, или на кладбище лежат, или где-то далеко-далеко. Никого со мной боле не осталось. Не с кем посидеть, словом перемолвиться, душу излить. Некому будет взять меня за руку, когда смерть придет.

А сейчас что? Кошек кормлю. Шесть их у меня, и, кажись, еще будут, две вот-вот окотятся. Вишь, какие брюхатые. Люблю я их, не могу сказать, что не люблю. И все ж таки надоели они мне хуже горькой редьки. Никто из-за их ко мне в дом не идет, уши прожужжали: шерсть кошачья у тебя повсюду. Не ндравится это людям.

Думаю, разогнать их к черту. А вдруг я разгоню их, а ко мне опять же никто не придет, тогда что?

Вот и сижу с кошками в этой пустыне и гляжу через забор. С той поры, как шахту закрыли и железную дорогу убрали, в поселке никого и нет. Раньше-то здесь токо кофеен было тринадцать, и во всех музыка играла. Народу полно всюду. Сейчас кофейня одна осталась, и та без музыки. Редко когда автобус протарахтит. Но ко мне из его никто не выходит.

Раньше-то насилу дожидалась лета, когда внучка на каникулы приезжала. Ну, дочка моей племянницы, что у меня росла. Нонешний год уж и не жду боле. Выросла внучка, другое ей в интерес. В этом году приехала было, пожила с неделю и сбегла.

А с месяц назад привела ко мне соседка двоих, мужа и жену, из Белграда. Спрашивают, не пущу ли я их к себе в комнату. Слава богу, у меня и есть она одна. Говорят, ндравится им здесь, заплатят, скоко попрошу. Лето хотят здесь провести.

А здесь и вправду хорошо. Вишь, какие кругом леса, луга!

Я, конешно, согласная, чего ж не пустить, пущай живут. И, скажу тебе, обрадовалась даже. Все не одна в доме.

«Давайте, — говорю, — приходите. Я вот токо приберусь маленько».

Пришли они, пожили два дня. А там и говорят: «Знаете,