Даурия - Константин Федорович Седых

рукам прибрать. А Елисей хочет для всех быть добрым, на всех угодить старается. Украли у меня самого лучшего коня. Пришел я к нему жаловаться, а он и палец о палец не ударил, чтобы вора найти.

– Ну, уж это ты врешь! – вскипел Каргин. – Вместе с тобой и вора искали, и бумагу в станицу писали.

– Да, Елисей, не нравится мне твое поведение. Надо тебе об этом подумать, а то можно туда угодить, откуда еще живым никто не вышел.

Каргин криво усмехнулся:

– Спасибо за откровенность. – А про себя подумал, что спорить с такими дураками не только бесполезно, но и опасно. Лучше было молчать. Помедлив, он поднялся со стула и сказал, что пойдет собирать народ на сходку.

На сходке новым поселковым атаманом выбрали бывшего надзирателя Прокопа Носкова.

Устранившись от общественных дел, Каргин с рвением принялся за свое хозяйство. Сразу же после Масленицы уехал он на полмесяца с братом в тайгу на заготовку дров. Считал он себя незаслуженно обиженным и часто, мысленно обращаясь к Шароглазову и Сергею Ильичу, думал: «Посмотрим, что вы, голубчики, натворите и как это потом расхлебывать будете».

Скоро на заимку брату Каргина Митьке доставили предписание явиться в станицу на медицинское освидетельствование. Врачи признали его годным, и он вместе с другими мобилизованными казаками был направлен в Читу.

Часть пятая

1

Весна подступила к тайге не спеша. Глубокий снег в ней был хрупким и рассыпчатым. Изузоренный следами рябчиков и глухарей, горностаев и колонков, отливал он холодной голубизной в тени, бриллиантами горел на солнце. Но с каждым днем ясней и выше становилось мартовское небо, и солнце все пристальней и дольше разглядывало тайгу, словно примеряясь, откуда приняться за дело. После буйных ветров и метелей деревья стояли пасмурные и голые, с ветвями, покрытыми коркой льда. В самый тихий безоблачный полдень до каждого дерева дотронулось с доброй улыбкой солнце, и оттаяли, распрямились ветви, обрадованно потянулись навстречу его лучам. По всем солнопекам запахло смолистой горечью, винным духом багульника и подталым снежком.

С приближением весны сильней затосковали в своих землянках курунзулайские лесовики по белому свету, по деятельной жизни. С раннего утра свободные от нарядов люди спешили разбрестись по тайге. Одни шли охотиться, другие собирать на таежных болотах клюкву или просто взглянуть с какой-нибудь горной вершины на зазывно синеющие дали, с волнением посмотреть на дымок над далеким людским жильем, уловить в дующем с юга ветре будоражливые приметы весны. И когда подходила пора возвращаться в сумрачную теснину к душным и низким землянкам, где за долгую зиму все так надоело, ноги через силу несли их туда.

Роман целыми днями пропадал в тайге. С ружьем за плечами уходил он по тропам за перевалы, неутомимо разыскивая места зимовок рябчиков и тетеревов. Как добычливый охотник, всегда имел он в своем распоряжении одну из двух бывших в коммуне двухстволок. Скупой для других, Семен Забережный, ведавший запасами дроби и пороха, никогда не отказывал в них Роману.

В первых числах марта Варлам Бородищев отправился для очередной разведки в Курунзулай и другие окрестные села, где имелись у коммунаров верные друзья. Роман вызвался проводить его до первого перевала и поздно вечером вернулся назад, подстрелив по дороге пару тетеревов. Семен немедленно выпотрошил их и передал зажарить на ужин дежурившему на кухне Федоту.

– Только жарить жарь, а пробовать не смей, – зная аппетит и характер Федота, предупредил он его.

– Тогда сам становись за кашевара, – рассмеялся Федот, – а я за сохранность этих птичек не ручаюсь.

После ужина все коммунары, за исключением часовых и дневального, собрались в штабной землянке. Пользуясь отсутствием Бородищева, который терпеть не мог пустого времяпрепровождения и часто угощал их собственными докладами на всевозможные темы и громкими читками из какой-нибудь давно прочитанной книги, – вниманием лесовиков овладели на этот раз рассказчики разной побывальщины и веселые шутники.

Разошлись далеко за полночь. Выйдя из накуренной землянки, Роман замер: нерушимая тишина стояла в тайге, и волнующе пахло в сырой теснине горной таволожкой, винным запахом древесной гнили.

…В землянке, где жили мунгаловцы, было жарко натоплено. Роман разделся, улегся на скрипучие нары и долго не мог заснуть в невыносимой духоте. Только под утро, когда в землянке повыстыло, заснул он крепким сном. Разбудил его веселый голос Бородищева, распахнувшего настежь низенькую набухшую дверь.

– Эй, бездельники! И не стыдно дрыхнуть до этой поры? На улице солнце обед показывает, а у вас и завтраком не пахнет, – зычно басил Бородищев, стоя в дверях.

Удивленные его неожиданным возвращением, обитатели землянки разом поднялись и стали одеваться. Все поняли, что случилось что-то особенное, раз прикатил он так быстро обратно. Федот, запустив пятерню в волосы и позевывая, спросил:

– Что так скоро?

Бородищев бросил на нары мешок с хлебом и стал развязывать воротник своей козлиной дохи, не торопясь с ответом.

– Да не томи ты душу, Варлам Макарьевич!

– Подожди, узнаешь. Хорошие дела начинаются. Теперь до двадцати часов в сутки спать некогда будет. На дороге весна, и нам пора из наших берлог вылезать… В мешке тут у меня пшеничные калачи. Давайте разговляйтесь поскорее да приходите в штаб. Большой разговор у нас будет, очень большой.

И так же шумно, как появился, Бородищев покинул землянку.

Следом за ним вышел Роман и сразу ослеп от яркого солнечного света, от снежного блеска. А когда огляделся, увидел: снег на скате землянки, обращенном к солнцу, весь растаял. Крыша влажно блестела и дымилась. Роман с удовольствием потянул в себя воздух и снова, как ночью, уловил запахи пробуждающейся природы. «Весна, как есть весна!» – подумал он с радостью и стал умываться мокрым снегом.

В дверях землянки появилась голова Федота.

– На, лови! – запустил в него Роман комком снега.

Федот не успел отвернуться, и комок угодил ему прямо в лицо. С медвежьим рыком вылетел тогда Федот из землянки, схватил Романа в охапку, и они стали бороться. Вывалявшись в снегу, вернулись в землянку запыхавшиеся, возбужденные и принялись уплетать калачи. Семен, посмеиваясь, наблюдал, как работали они челюстями, и на всякий случай отодвинул свой пай подальше в сторону.

Когда все собрались в штабную землянку и расселись по нарам и чурбакам, заменявшим стулья, Бородищев выколотил о край стола свою потухшую трубку, спрятал ее в кисет и сказал:

– Ну, дорогие мои товарищи, пожили мы на мирном положении, а теперь пора и честь знать. За перевалами – совсем весна. По солнопекам уже палы пускают. Надо и нам пустить на