Даурия - Константин Федорович Седых

– Это еще что за шутки? Вон отсюда!..

Но, разглядев наставленные в упор винтовки, начал медленно подымать длиннопалые руки. Второй, чубатый и горбоносый, заикаясь и судорожно застегивая на себе нижнюю рубашку, сказал:

– С-сдаюсь, господа.

Третьего, спавшего ничком, пришлось основательно встряхнуть, чтобы заставить проснуться. От испуга на него навалилась безудержная икота. Федот прекратил ее тем, что дал ему хорошую затрещину. Но этим навлек на себя гнев Бородищева, который так посмотрел на Федота, что тот сразу стал меньше ростом.

…Через час в Курунзулае весело топились печи. Во многих домах хозяйки пекли и жарили угощения для партизан, а хозяева седлали коней, чистили берданки, точили шашки. Восемьдесят шесть человек бедноты и середняков решили идти партизанить, завоевывать себе советскую власть. Вступить в партизанский отряд решили и взятые в плен казаки.

Офицеров решено было судить. Хитрый Бородищев поручил судить их казакам.

– Судите, братцы, своих офицеров сами. Если оправдаете – пусть катятся, куда хотят, если нет – исполним ваш приговор.

Суд состоялся в здании местной школы при огромном стечении народа. За каждым из офицеров нашлось столько грехов, что обвинители единодушно вынесли им суровый приговор. За порки и расстрелы, за расправы над семьями ушедших в леса, за слезы и горе многих людей были приговорены офицеры к расстрелу.

Вечером их вывели в кусты на берег реки и расстреляли. А ночью партизанско-повстанческий отряд, разбитый на две сотни, двинулся на Александровский Завод. Там партизаны надеялись привлечь на свою сторону сотни новых бойцов, раздобыть оружие и боеприпасы.

Выбранный командиром взвода, как и Семен с Федотом, Роман шел до самого Александровского Завода в головном отряде. Несмотря на вторую бессонную ночь, чувствовал он себя бодрым и сильным, как никогда.

3

С осени старший сын Каргина учился в орловском двухклассном училище. На воскресенье его привозили домой. В одну из апрельских суббот за сыном поехал сам Каргин.

В полях была уже настоящая весна. Редкие островки талого снега лежали только в кустах и оврагах. На отлогом склоне сопки, за поселковой поскотиной, кадил белым дымом вешний пал. Теплый порывистый ветер раздувал огонь, поднимал черные хлопья золы, перекатывал с места на место горящий коровий помет. В ясном переливчатом небе безумолчно заливались жаворонки. От пения жаворонков, от солнца и ветра почувствовал себя Каргин необыкновенно хорошо. Жизнь, похоже, налаживалась. О большевиках ничего не было слышно.

В самом отличном настроении прикатил он в Орловскую. У станичного правления увидел большую толпу казаков. С серьезными вытянутыми лицами сгрудились они у крыльца и глядели на север, к чему-то напряженно прислушиваясь. На крыльце стоял, облокотившись на перила, большеротый и веснушчатый станичный казначей Тарас Лежанкин. Каргин слез с телеги, раскланялся с казаками, спросил:

– Что это у вас тут за сходка?

– А ты ничего не слышишь? – вяло усмехнулся Лежанкин.

На севере, куда смотрели казаки, дымились над зубчатыми хребтами студеные тучи. За тучами время от времени глухо погромыхивало, словно по-необычайному ранняя надвигалась оттуда гроза. Наблюдавший за ним Лежанкин спросил:

– Что, не нравится такой гром?

– Ты лучше скажи, откуда он взялся. В правлении ничего не известно?

Лежанкин отрицательно помотал головой. Каргин стал привязывать коня к палисаднику. Из толпы к нему протискивался знакомый батареец, поздоровался и начал сыпать торопливым говорком:

– Трехдюймовки работают, Елисей Петрович. Это я сразу определил. Беглым огнем наворачивают. Нешуточное, видать, сражение идет.

Поговорив с батарейцем, Каргин поднялся на крыльцо к Лежанкину. Загадочная орудийная пальба взволновала его. Видно, опять война нагрянула. Но с кем? И он снова спросил Лежанкина:

– Неужели вы ничего не знаете?

Лежанкин только пожал плечами и посоветовал зайти к атаману.

Столичный атаман Шароглазов, которого Каргин недолюбливал за непомерное честолюбие и самонадеянность, был у себя в кабинете. Он навалился всей грудью на стол и строчил какую-то бумажку. Увидев Каргина, откинулся на спинку кресла и, раздувая лисьи хвосты своих усов, громко и покровительственно, как всегда, прокричал:

– Проходи, Елисей, проходи! Рад тебя видеть. Что-то давненько ко мне не показывался.

«И чего человек орет? Я, кажется, не оглох еще», – с раздражением подумал Каргин, присаживаясь на обитый коричневой кожей диван. Шароглазов достал из нагрудного кармана перламутровый гребешок в замшевом чехольчике, расчесал усы и только тогда сказал:

– С чего такой хмурый? Подгулял вчера, что ли?

– А ты слышишь, какой гром на дворе погромыхивает?

– Вон ты чем расстроен! Я думал, что путное, а ты…

– Разве этого мало? – сердито оборвал его Каргин. – Тут дело войной пахнет, а ты бумажки строчишь.

– Какая, к черту, война! – захохотал Шароглазов каким-то грохочущим смехом. – Скажешь тоже… Не с кем войне быть. О большевиках с прошлого года ни слуху ни духу. Так что нечего труса праздновать. А случится что, так я-то, небось, об этом раньше других узнаю…

В это время за окнами раздались возбужденные голоса. Каргин и следом за ним Шароглазов выбежали на крыльцо. С крыльца увидели: кто-то гнал, не щадя, тройку лошадей по Московскому тракту. Через десять минут упаренная, в мыле тройка, пролетев по улице, остановилась у правления.

С сиденья рессорной с опущенным верхом коляски поднялся арендатор золотых приисков Соломон Андоверов. В руках у него был охотничий винчестер, из кобуры у пояса выглядывала рукоятка семизарядного «смит-вессона».

– Здравствуте, господа! – раскланялся Андоверов с казаками. – Атаман в правлении?

– Вы что, узнать меня не можете, Соломон Самуйлович? – насмешливо спросил Шароглазов.

– Ах, извините меня, милейший Матвей Степанович. Действительно, не узнал. Да оно и немудрено, когда голова кругом идет. Я насилу спасся от верной смерти. Целых пятнадцать верст гнались за мной красные.

– Красные? Откуда они взялись?

– Да как же так? Разве вы ничего не знаете, Матвей Степанович? Я вам не верю, вы шутите. Ведь еще на прошлой неделе под Курунзулаем появились красные партизаны какого-то Бородищева. Из Александровского Завода против них был послан отряд пехоты, но они разбили его. А сегодня утром красные пожаловали к нам на прииск. Я едва ускользнул. Спасли меня только добрые лошади, которые, по счастью, оказались запряженными. Один Бог ведает, что я пережил. Это был такой кошмар, такой кошмар…. Я думаю, Матвей Степанович, что вас тоже не минует эта участь. Красные явно идут на Нерчинский Завод. Так что имейте это в виду, если не хотите попасть к ним в лапы.

– А что за стрельба на той стороне?

– Очевидно, идет бой… Извините, но я тороплюсь. До свиданья, Матвей Степанович, до