Полонное солнце - Елена Дукальская

– Да я красить стал, а там стена такая красивая, вся в трещинах, будто холмы на ней. Ну, я их и обвел. А под холмами дорога вдруг обозначилась, а на ней словно бы лошадь, ноги у ней. Хвост. Грива. Все, как положено. Я это тоже обрисовал, а после уж кисть сама двигалась, а я за нею следом. Так лошадка господина Веслава и вышла.

Божан опустил голову, тяжело вздыхая. Он вспомнил, как вошёл Гато, и, увидев открывшуюся ему картину, закричал возмущенно, схватил его за шиворот, толкнул вон из комнаты и погнал по дому, попутно обрушивая на плечи тяжелую веревку, что снял резво с пояса. Испугавшись, Божан выронил кисть и даже не подумал сопротивляться. Уже у столба Гато обернул руки его вокруг, стянул крепко, отчего их сразу люто заломило. И добавил веревкой еще. Уже не жалея. Божан молча стерпел все, стиснув зубы. По той самой привычке, какая выручала его часто у Ромэро. Он никогда не являл ему свою слабость, чтобы не разъярить хозяина еще более. Так он поступил и с Гато. Хоть и испугавшись знатно, что впрямь совершил что-то ужасное, чему прощения не будет никогда!

Испуганные рабы, завидев происходящее, не смели даже подойти ближе. У столба в поместье давно уже никого не наказывали. Это считалось самым суровым из того, что могло случиться со слугами. Наконец Гато остановился, свернул веревку, повесив ее себе на пояс, и произнес сурово:

– Ну, все, мерзавец!!! Жди теперь господина Веслава!!! Он тебя тоже уму-разуму научит!!! Разбираться будешь сперва с госпожой Калерией!!! А после уж с ним!!! Ему за тебя перед хозяйкой отвечать!!! Позор ему принес!!! Имущество хозяйское испоганил, дурень!!! Вот стой тут и думай теперь!!!

И ушёл.

Божан стоял, чувствуя, как солнце жжет ему израненную кожу все сильнее. Столб, к которому он был прикован, открыт был прямым солнечным лучам, и спрятаться от них никак не удавалось. Скоро сделалось жарко. После горячо. А затем и вовсе невыносимо. Перед глазами поплыло, ноги стали подгибаться, руки очень быстро затекли, и, когда Божан почувствовал, что скоро повиснет на верёвках, то и услышал, как подъехала повозка. Вернулись Калерия и Дора, что отдыхали на берегу. Вместе с ними на лошади приехал Тамир, которого Калерия взяла с собой для охраны, забрав на время из кухни. Он-то и увидел несчастного приятеля. И бросился к нему.

Тряпицы укутали плечи, и Молчан приказал, дав выпить какую-то горькую настойку:

– Все. Ведите его в комнаты. Да воды дайте. Он горит весь. Ночь, поди, тяжёлая будет. Я там в склянице настойку от жара приготовил, надо будет хоть раз за ночь дать. А лучше два. А то надолго разболеется.

Юн кивнул, взял узелок с настойкой, поднял Божана со скамьи и вдвоём с Тамиром они повели его в дом. Тот шёл, едва передвигая ноги. Возвращаться он боялся, так же, как и страшился разговора с хозяином. Но того в комнатах не оказалось, и Божан вздохнул с облегчением. Юн уложил его на кушетку, сняв сапоги, Тамир дал воды. Божан выпил жадно, его прикрыли лёгким одеялом, и он неожиданно быстро уснул.

*

Веслав сидел у себя в покоях на кровати, разглядывая рисунок и дожидаясь Юна. Он слышал, как привели Божана, но показываться ему не стал, чтобы не пугать совсем. Пусть успокоится покуда. Завтра поговорят. Не к спеху. Юн оставался время в комнате Ромэро с Божаном, покуда тот не уснул. Вернулся он как всегда незаметно. Почувствовав парня за спиной, Веслав не стал оборачиваться, продолжая разглядывать нарисованную Сторожку. Услышав, как ахнул, подходя ближе, Юн, он скупо улыбнулся:

– Красиво, правда?

– Очень! – Юн чуть тронул рисунок рукой. – Божан просто молодец! За что же Гато так осерчал на него? Неужто он всей красоты картины сей не понял?

– Нет. Не понял. Он таков, что она его лишь напугала знатно. – Веслав встал с кровати, поворачиваясь к Юну:

– А ты, стало быть, проклятьями бросаешься?

Юн понял, что Гато все рассказал хозяину. И объяснил:

– Гато злой тогда пришел, как собака. Не ведаю, почему. Всё над ямой стоял. Уговаривал повиниться меня, да признаться, что Линь с дьяволом в сговоре был. И мне туда же дорогу указал. Ден с десяток тогда миновало, как они всякую еду мне давать перестали. Но я ослабнуть себе не позволял. Держался как-то. А, чтоб вида не подать, как мне плохо, пошутил сдуру, что вот еды нет, а я жив ещё. Нипочём мне все! Потому как мне другие силы помогают, о каких такой, как Гато, даже представления не имеет! Я-то про одно говорил. Про божескую помощь, в какую верил. А он этого так и не понял. Про другое подумал. Рассвирепел. Всю злость на мне тогда выместил. В яму спрыгнул, тряпицу гнилую в рот мне сунул и руки назад перевязал, чтоб я её достать не мог. Так и оставил там. И никому не велел меня распутывать. Следил. Этул больше всех рад был такому. Немало раз за день прибегал, смеялся все. Тоже спуститься думал ко мне. Но Гато не позволил. Сам меня сторожил. Они же злились, что сперва справиться со мной не сумели, даже со связанным. А Гато вроде как за всех отомстил.

– И как же ты выдержал такое?

– Господин Горан увидал все. Через день, примерно. Я думал, не вынесу. Тряпка во рту разбухла, дышать нечем.

– Слезами небось успокаивался?

– Нет. Не хотел им радость такую доставлять. Дыхание задерживал, когда чуял, что слезы подступают. Только так еще хуже стало. Нос тоже дышать перестал. Чуть совсем не задохся.

Веслав опустил голову от стыда. Он ругался на парня, карал его за какую-то, в сущности, ерунду. А тот, всего за пару месяцев пережил такую кучу издевательств, что врагу не пожелаешь. Эти мрази куражились над гордым мальчишкой в стремлении сломать его, унизить, поставить на место. А он устоял. И веру в людей не потерял. А сам Веслав? Дубина, а не человек. Все время всем не доволен, вечно все не так ему. А ведь Юн, кажись, привязываться к нему начал. Прикипает душой, разглядев в нем что-то, вот и старается помочь, как может.

Веслав положил руку ему на плечо и сказал негромко:

– Прости меня, парень. Злобен я, по сути своей, да жесток знатно. Не понял сразу,