Полонное солнце - Елена Дукальская

Но Горан молча развернулся и пошел к двери. Гато бросился за ним. Но тот даже не поворотился. Дверь захлопнулась, и в замке повернулся ключ. Гато завыл, закрыв лицо руками. Он знал, что Горан слов на ветер не бросает. Половину рабов с виноградников, что участвовали в восстании, он продал на галеры, а половина еще тряслась, надеясь, что избежит подобной участи.

*

Ночью Веслав проснулся от сквозняка. Странно. Он никогда на подобное не обращал внимания, но тут ветер задул и опрокинул свечу, что стояла на столе, и Веслав вновь ощутил странную тревогу, что уже давно поселилась в его душе. Он чувствовал опасность, нависшую над ними. Но не видел её покуда. Дверь в комнату Юна была распахнута. Веслав поднялся, и как был, босый, пошёл проверить. Но того в комнате не оказалось. Веслав оглядел смятую постель и направился к двери. Юн обнаружился очень быстро. В покоях Ромэро. Он сидел на полу, положив голову и руки на кушетку Божана и спал. И Божан спал. На животе. Худая рука свесилась и лежала на полу. Подле длинных пальцев его обретался опрокинутый глиняный стакан. Рядом стояла скляница с зельем Молчана. Стало быть, Юн пришёл, чтобы дать ему снадобье. Специально проснулся. Да, видать, так и остался, уснул сам рядом с другом. Оба сопели. Божан ещё и постанывал слегка, сведя брови к переносице. Видать болело знатно. Веслав шагнул осторожно, чтобы не разбудить, и дотронулся рукою до божановского высокого чистого лба. Тот был влажен, по вискам текло. Жара не было. И то слава богу! Помогло зелье! Молодец Молчан!

– Господин, Веслав. – Хриплый голос Юна раздался внезапно. – Чего ты? Искал меня? Прости, что я, не сказавшись, ушёл. Божану надо было снадобье дать.

– Ты бы хоть на постелю вернулся. Чего на полу ночь коротать?

– Да, Божан горюет сильно. Боится. Вот я с ним и остался.

Веслав улыбнулся:

– И чего ж этот мученик страшится? Чертей? Али тьмы ночной, из коей они вылезать горазды?

Послышалось робкое сопение, а после донеслось тихое:

– Тебя, господин.

Веслав стукнул себя по колену, шагнул, подхватил Юна под руку и потащил за собой. Уволок в его комнату, усадил на кровать и приказал:

– Сказывай! Чего этому татю слабосильному снова померещилось? Сил моих нет на него! Уж скоро сам поверю, что я злодей, каких мало! Ну?! Говори уже!

– Я почему у него оказался-то? Ночью его у нас с кистью в руках обнаружил, он собирался картину твою замалевать, чтоб не было её. Я его за руку и поймал. Ты уж не серчай, господин, это Гато застращал его. Сказал, что за порчу хозяйского имущества кнут полагается. Вот он и испугался. Хотел все переменить, чтоб ты не сердился.

Веслав покачал головой. Юн глядел на него с тревогой, не зная, что тот ответит. А ну, как и вправду, не должен был Божан самоуправничать и картины писать? Что там закон о рабах на такое ответит? Грешно ли такое дело?

– Я сам этакого закона не знаю. – Веслав пожал плечами. – И знать не желаю. Рисунок знатен. Мне по нраву. Калерия не против, что в её дому такое художество объявилось, так чего ж ещё надо?

Юн пожал плечами, нахмурившись, и Веслав сказал:

– Ну, будет уже, думу думать. Спать ложись, а с этим страстотерпцем я поговорю завтра. Дождусь, как поднимется, и поговорю. А то он все поместье перекрасит, чтоб себя оправдать!

Ждать долго не пришлось. Едва рассвело, и Веслав открыл глаза, как разом понял, что в них мельтешит будто бы что-то. Он протёр их, чтоб убрать мельтешение, но оно никуда не убралось, а сделалось ещё назойливей.

– Да что ж это? – Веслав с досадой сбросил с себя покрывало, и узрел Божана, какой прибирался в комнатах с таким видом, будто сражался с опасным ворогом. На лице его была написана решимость, будто он собирался сейчас на битву, и исход сражения был ему неизвестен. Задумчивость, с коей он, однако, резво махал метелкою, говорила о том, что Веслава он не видит сейчас, погрузившись в свои мысли. Ещё бы! Ранее он ни за что бы не стал затеваться с уборкой, покуда хозяин видит сны. Перейдя в комнату к Юну, какого вновь там не оказалось, парень принялся скрести пол, поднимая пыль.

– Божан! – Веслав оперся ладонями о колени, не торопясь вставать с кровати.

В соседней комнате все замерло. И затихло.

– Ко мне подойди, сейчас, поганец! Ты почто мне спать помешал, ирод?

Ответом была зловещая тишина.

– Божан, зверь лютый, ты куда делся-то?

Послышались шаркающие шаги, и Божан выполз из комнаты на свет божий. Рубаха висела на нем свободно, пояс отсутствовал, на коленах наблюдалось по круглому следу, видать залезал под постелю, чтоб достать оттуда сор. Волоса в беспорядке лежали на голове.

Пшеничный отсвет их делал его беззащитней. И моложе. Длинный божановский нос понуро висел. Худая шея, до того сокрытая под длинными спутанными волосами, благодаря стараниям Доры, была сейчас представлена во всей красе, и Веслав с горечью заметил на ней уже несколько темных полос. Одну, что возникла после гибели Ромэро, и остальные, какие появились вчера от учения Гато.

Божан стоял, сложив руки за спиной.

– Красавец писаный! – Проворчал Веслав, опуская ноги с кровати. – Приятель твой где обретается с утра, не знаешь?

Божан поднял голову:

– Юн упражнялся сперва, после на стрельбище ходил с Тамиром, а сейчас в купальню отправились.

– Ну, а ты что?

– Я?

– Нет, другой кто! Ты, кто же ещё! Чего с ними не пошел?

Божан оторопел:

– Так разве я могу, господин Веслав?

– А ты что, немощью страдаешь?

– Ты не приказывал никуда ходить.

Веслав поднялся, отчего Божан сразу вжал голову в плечи. По лицу его стало видно, что такое простое движение покуда болезненно еще для него, но он стерпел.

– Как ты сегодня?

– Хорошо, господин, настойка помогла.

Божан переминался с ноги на ногу, украдкой глядя на него.

Веслав усмехнулся криво:

– Чего мнешься-то? Говори давай, чего тебя заботит?

Про душепереживательные художества парня ночью он решил не упоминать. Будто не знает.

Божан поднял голову и поглядел на хозяина блестящими голубыми глазами, какие сейчас в свете раннего утра и раннего же солнца показались Веславу синими и бездонными. Даже нос его был не длинным, а лишь казался таким по худости лица парня. В самом деле нос его держался прямо и говорил о скрытой гордости обладателя.

– Я