Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

class="p1">– Ты уж постарайся! – Она осмотрела номер, замечая каждую мелочь: висящие в спальне платья Клео, открытые чемоданы и фото с презентации. Пока она окинула меня взглядом, решив, что я не заслуживаю больше нескольких секунд осмотра, я вспоминал нервную молодую женщину, которую видел в ночном клубе «Дель Монте». Черты ее за эти годы почти не изменились, губы остались такими же резкими, лихорадочные глаза взвешивали, как я одет, насколько уверен в себе, как вписался в реальный мир. Но на лице ее была причудливая маска, словно детские щеки, нос, подбородок крепились к вискам, а сквозь них проглядывали пронизывающие глаза и острые зубы старухи.

– Ты не изменился, Джеймс. Совсем. Все так же разъезжаешь на своем велосипеде. – Она понимающе улыбнулась, бросила накидку на кресло. – Теперь-то ты меня вспомнил?

– Ольга, да… Удивительно с тобой встретиться! Это студия устроила?

– Студия? Не все на свете – кино, Джеймс. Мы с дочерью гостим у старых друзей в Ван-Найс, вот я и подумала, не посмотреть ли, как там мой Джеймс.

– Очень рад, что подумала. А из Шанхая ты выбралась?

– Конечно! Как только ушли американцы. Поверь, Джеймс, я не создана для коммунизма. Живу в Сан-Франциско уже много лет…

– И замуж вышла?..

– За мистера Эдуарда Р. Вайнстока – он хирург-отоларинголог, очень влиятельный. – Она мрачно кивнула, наградив тенью одобрения единственную нашу с Клео фотографию. – Да ты и сам почти доктор? Я читала интервью – не могу понять…

– Бросил, проучившись пару лет – решил стать писателем.

– Писателем? – Ее ноздри недоверчиво дрогнули, словно лишь пышность этого номера помешала ей осудить такой губительный для карьеры шаг. На Ольге было дорогое платье с блестящей нитью, подходящее для открытия казино в Лас-Вегасе, но я, когда она повернулась на острых как шпаги каблуках, поймал себя на том, что высматриваю предательский шрам под мышкой. Я помнил, как поразил мой ум подростка мимолетный взгляд на ее грудь. В Ольге, вопреки дорогой прическе и драгоценностям, осталось какая-то неряшливость, словно ее тело было одноразовым инструментом, который следовало выбросить после использования. Я вспомнил ее в послевоенном Шанхае – фляжка с водкой, дожидающаяся, пока ее подберет какой-нибудь американский рядовой.

– Так что фильм, Джеймс – хороший?

– Не сомневаюсь. Говорят, лучший. Я еще не смотрел.

– Не смотрел? – Это было серьезное упущение – видимо, я должен был его исправить прежде, чем подписать контракт, а еще лучше – прежде, чем сесть за книгу. Она покачала головой, словно я был все тем же странноватым мальчиком, колесившим по Шанхаю в поисках войны. – Так или иначе, твоей карьере он на пользу. Ты вечно что-то сочинял. Твоя бедная мать не знала, чего и ждать в следующий раз…

– Я только одну эту книгу написал о Шанхае – почему-то долго не мог взяться.

– Слишком многое нужно забыть. Люди не понимают… Я такого могла бы рассказать о Шанхае! Нам бы с тобой написать книгу, Джеймс, выйдет настоящий бестселлер. Мои идеи с твоими…

– Хватит одной, Ольга. Может быть, напишу продолжение о своей жизни в Англии.

– В Англии? – Ольга недоверчиво понюхала рюмку со скотчем. – Это разве интересно? Я читала про твою жену – так грустно для тебя…

– Это было давно. Я приглашаю тебя пообедать, Ольга, и ты мне все расскажешь.

– Послушай, «давно» не бывает. Когда скончалась моя мать… – И, словно что-то припомнив, она добавила: – И мой второй муж умер. Английский дантист из Гонконга, если не ошибаюсь.

По пути к расположенному на крыше ресторану Ольга взяла меня под руку жестом искреннего сочувствия, пробужденного в основном жалостью к себе. В ресторане, ощутив на себе внимание, она оживилась как девочка, хвастая гладкими щеками и аккуратным носиком. Та юная Ольга, которую я помнил, чье тело исподтишка разглядывал, когда она раздевалась в ванной, словно маячила сквозь годы, проглядывала сквозь эту немолодую, но все еще блестящую даму. Она, почти не переводя дыхания, болтала о жизни в Гонконге и Маниле – как пробивалась вверх по социальной лестнице, как мужья умирали под ней, будто кони под кавалеристами на Аустерлице.

Когда мы вернулись в номер, она сказала:

– Джеймс, твоей книгой в Сан-Франциско заинтересовались – здесь многие из Шанхая. Не мог бы ты выступить перед нами? Меня можешь назвать другом семьи… Скажем, из дипломатического корпуса.

– Ольга, я бы рад, но мне даже писать о Шанхае было достаточно трудно.

– Конечно. Понимаю, что ты чувствовал. Ты всегда был замкнутым, Джеймс. Никогда не рассказывал матери о вещицах, которые я брала – серебро, нефритовые лошадки… Мне всегда хотелось тебя за это поблагодарить.

– Ольга, я и не знал.

– Может быть, забыл. У них было так много, а мои родители голодали. Отец совсем потерял надежду, сидя в той комнатушке. Повезло, что он умер до конца войны. Мать меня простила – женщины понимают, а вот отец бы никогда…

Ольга взяла меня под руку, меня оглушил запах ее волос, горла, грудей. Она стояла рядом, глядя на здания Беверли-Хиллз как на исчезнувшие фасады Амхерст-авеню. Я помнил: сорок лет назад ее сильное бедро прижималось к моему, когда мы стояли в осколках стекла среди ночного клуба «Дель Монте». В темные времена, учась в английской школе, я часто вспоминал Ольгу. Если бы я не так робел перед ней, мы бы занялись любовью на столе для рулетки – особенно если бы я предложил свести ее с отцом.

Я обнял эту экзотическую химеру, купившую мечту подтяжкой лица. Ее тело было еще старее моего, но лицо принадлежало все той же юной русской девушке, которая первой положила на меня глаз.

Она улыбнулась про себя, может быть, вспоминая какой-нибудь забавный случай в саду на Амхерст-авеню.

– А твоя подруга, Джеймс? – Она распустила мне галстук и ворот, прошлась ногтем по груди, проверив, на месте ли соски. – Она скоро вернется?

– Только завтра – уехала в Санта-Барбару к знакомым по издательству. Ольга, она тут ни при чем.

– По издательству… Тогда хорошо. – Она подняла ко мне лицо – маленький экран, на котором показывали образ юной женщины.

Я гадал, зачем ей вздумалось искать меня – может быть, из гордости, чтобы напомнить, что она и сейчас может распоряжаться моей жизнью. Ольга явно не считала делом чести отдать долг за украденные у моих родителей мелочи. Но она понимала, что мы с ней, каждый по-своему, жертвы власти Запада над Шанхаем – и эту власть воплощали для нее мои родители. Шанхай одновременно ранил и развращал нас, насколько можно развратить детей. А любовь с ней в этом калифорнийском отеле доказала бы обоим, что мы исцелились.

– Боже… Знаешь, Джеймс, я никогда не ждала