«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Он прошелся из угла в угол, виновато вздыхая.

— Не удержишься… А знаете что? Не хотите корсара, так берите Иуду. И бесплатно, раз уж я так перед вами проштрафился.

Все еще чувствуя усталые толчки испуганного сердца, священник горестно усмехнулся:

— И тридцать сребреников впридачу, не так ли?

— А вот этого не понадобится, — вновь оживился Профессор. — Там все уже оплачено. Маршрут начинается несколько позже, когда Иуда купил земельный участок под Елеонской горой.

— Как это — купил участок? Разве он не удавился?

— Только у Матфея, пошедшего, я полагаю, на поводу у собственного литературного таланта. Ведь до чего коротко, емко — до дрожи пробирает: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился»! Да придумай я такое, то и минуты не выбирал бы между художественной правдой и презренными фактами. А факты очень прозаические. Поса́дите виноград, разведете коз, будете растить крепких и красивых детей. Кстати, на Иуду мы вышли случайно. Искали самую безоблачную деревенскую идиллию, а скользнули назад по психотрассе — и, сознаюсь вам, поначалу и сами удивились до крайности. И это при его-то величественной безмятежности духа!

Но если вдуматься, то все вполне естественно. Увлекался по молодости модными теориями, потом образумился, проявил лояльность — да можно ли придумать что-нибудь зауряднее? Кстати, многие ваши прихожане любят простой сельский труд. Да и вам не мешало бы отдохнуть, вид у вас нездоровый. — Профессор отодвинул портьеру и распахнул окно. — А впрочем, как знаете.

Последнее было сказано тоном человека, уставшего уговаривать. Он неожиданно замолк, сосредоточился и занялся всякими странными мелочами. Внимательно осмотрел хронотрон и, достав платок, оттер на нем едва заметное пятнышко. Затем вернулся к столу и долго переставлял кресла, следуя какой-то своей непонятной системе. Закончив, уселся за стол, сгреб маршрутные книжки, долго и аккуратно сбивал их в стопку, а затем принялся раскладывать на столе, придирчиво разглядывая полученную композицию. Временами он вскидывал голову и, глядя в окно, к чему-то прислушивался. Про посетителя он, похоже, забыл.

После дневного обморока улица приходила в себя. Прошумел автомобиль, и Профессор на миг поднял голову:

— «Тойота»? У него должно быть что-нибудь пошикарнее. Прошлый раз он был на «мазератти». Ах да, вы же не помните.

И он опять вернулся к брошюркам.

Надо встать и откланяться, думал священник. И продолжал сидеть как привязанный. С чем же он все-таки уйдет? Уж больно нелепый получился разговор, да и закончился какой-то ерундой. Один только вопрос. И в любом случае немедленно уходить, иначе совсем нелепо получается.

— Так вы будете сегодня к мессе?

— К мессе? Ах да, к мессе…

Профессор произнес это, словно очнувшись, и его глаза растерянно нашарили гостя. И сразу забормотал себе под нос:

— Да нет, вы мне совсем не мешаете. Сидите, сколько угодно. Даже напротив: актеру нужны аплодисменты. Слабость, конечно, тут я с вами согласен. Но простительная, вполне простительная…

Бормотание его становилось все глуше и глуше, еле слышным. Но вдруг он вскинулся и шмякнул о стол недоразложенную стопку:

— Послушайте, ну почему у вас так все время получается? Почему вы всегда с ним приходите в один день?

— Кто, с кем? — только и смог переспросить священник. Но Профессор уже вновь тасовал книжечки и, забыв про гостя, бубнил себе под нос:

— Такие разные плоды, а зреют вместе. Какой-то фатальный закон, я даже избаловался. Ничего не понимаю, а эту куда? Эта на уголок ляжет, так будет красиво, а эту вот сюда… Чтобы здесь ровненько, а красненькие наискосок…

И священник наконец-то все понял. Вот оно что! Много же ему понадобилось времени, чтобы понять, как все просто и как страшно. А ведь об этом говорила каждая складка неряшливо надетого халата, каждое судорожное движение пальцев, раскладывающих пасьянс из пестрых картинок. У него дрожит левая щека, ноги под столом сведены носками внутрь. И глаза — глаза с застывшим в них неживым стеклянным блеском. Нет, не Господь даровал этим безумным глазам прозрение. Темные, страшные, безымянные силы воплотились в эти руки, в эти глаза, в эту безумную разрушительную волю. И пришли в мир погибелью для человека.

Молча, не дыша и не шевелясь, священник перевел взгляд с Профессора на хронотрон, объединяя их в нерасторжимое целое. И, холодея от ужаса и восторга, понял еще одну вещь.

Он понял, для чего он здесь. Он понял, почему Провидение упорно оставляет их наедине и терпеливо ждет. Понял, для чего на письменном столе лежит массивный, острый, как бритва, резак для бумаги. Единственная вещь на пустом столе! Он, священник, никогда не бил первым и не умел добивать, но сегодня, сейчас он призван к этой великой жертве.

Он призван пожертвовать вечным своим спасением, нарушив самую страшную заповедь. Да может ли быть такое! Ни от кого во веки веков не требовал Он такой великой жертвы, даже от Сына Своего, ипостаси Своей, посланной на величайшие страдания… Но почему он? Почему на этом затерявшемся в бескрайних морях острове, среди изверившихся мирян и тряпичных святых? Но сказано у Павла: и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом… Никакая плоть… Упразднить… Прежде, чем он закончит стопку. Надо обязательно успеть до конца стопки. Подняться и неторопливо одернуть полы сутаны. Рассеянно прогуляться к столу. Потом все должно быть быстро, в одно движение. Сразу не получится, и нужны будут силы добить. Еще, и еще, и еще… Пора уже. Надо все-таки встать. О Господи, да куда ж они делись, мои проклятые ноги!

— Слышите! — Профессор поднял на гостя сосредоточенный взгляд вполне здорового человека. — Кажется, он.

И священник, не без труда возвращаясь в утраченный было мир, услышал за окном шум работающего на холостом ходу мотора. Резко отодвинув кресло, Профессор одним прыжком подскочил к окну и через секунду обратил к гостю бледное лицо:

— Он! По глазам узнал, глаза мертвые! Теперь вот что. Сядьте сюда. Это держите в руках. Спрячьте, чтоб он не увидел. И молчите, ради Бога, молчите!

В душе священника что-то прорвалось и опустошилось. Он покорно дал вытащить себя из одного кресла и затолкать в другое. И с тем же безразличием принял сунутую ему в руки брошюру.

— Вот так, чтобы не увидел! — почти истерично повторил Профессор, уложив брошюру на колени священника и затем накрыв её безвольно подчинившейся рукой.

И перед тем