«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

мечтаниях — это пострашнее, чем пирамида из христианских черепов. Вы теперь пусты и мертвы. Какая ж вам теперь нужна проповедь! Я-то в убогом своем простодушии думал, что он алчет ваших денег. Плевал он на ваши жалкие гроши, вот они все на столе — спрессованный в пачки строительный мусор. Ему нужны были ваши суеверные сплетни, ваши наивные прозрения вокруг заметки в курортном листке, ваши ухмылки при взгляде на дверную табличку — знаем, дескать, по какой лицензии здесь работают! Все это вы сами натаскали ему, камешек за камешком, и он тренированными пальцами выправил своды храма. Храма новой веры, храма Настоящего Покупателя.

Почему в последний день мы приходим вместе? Как ему удается так точно выверить экватор между полюсом веры и полюсом безверия? А ведь я ему тоже нужен, могу гордиться. Единственный зритель, незаменимый статист, блестящий исполнитель аплодисментов.

И священник несколько раз с расстановкой хлопнул в ладоши.

Он еще немного задержался, надумав вдруг выстроить на столе недавно виденный бумажный храм. Но работа не ладилась. Шпиль годился разве что на кулек для кокосовых леденцов, а вместо готики получались прямоугольные будки. Жить в таких, наверное, хорошо, а молиться не захочется.

От этого занятия его вскоре отвлекли послышавшиеся из коридора неверные шаги и всхлипы. Выглянув туда, священник не сразу узнал одного из своих прихожан, стоявшего у соседней двери. На нем был обтрепанный сюртук, надетый поверх пестрой майки, а голую шею чуть пониже кадыка украшал галстук-бабочка. Взгляд его описал дугу, подобно тому, как актер оглядывает рукоплещущий ему театр, и, приложив руку к груди, прихожанин отвесил публике величественный поклон. После чего резко мотнулся в сторону и ввалился обратно в дверь, распахнув её плечом. Священник последовал за ним.

Бесконечный зал был заполнен рядами кресел, каждое из которых приютило по клиенту. Иные напряженно сидели, словно проглотивши аршин, и смотрели прямо перед собой. Иные сладко дремали, съехав почти до полу. Несколько фигур стояли в разных местах зала в немом остолбенении. Никто не шевелился. Все вокруг было освещено цветными бликами. Священник нашел, откуда исходит этот свет. Свет шел от стоявшего в углу прозрачного шара, оклеенного аляповатыми обрезками цветного пластика. Священник толкнул шар, и по стенам поплыли яркие разноцветные фантастические пятна — подобно вечерним облакам его далекой родины, дарящим жадному чуткому глазу диковинных зверей и лица таинственных великанов.

Зал пришел в движение, по рядам поползли шорохи и шепот, кто-то монотонно забубнил молитву. Неподалеку от священника заикающийся юноша пронзительно выкрикнул: «Д…д…дамы и г…гс…пода!» — и затих, блаженно откинув голову. «Единственный мой!» — ответил ему страстный шепот из глубины зала.

— Вот он! Вот ты где! — услышал священник и почувствовал, как чья-то рука схватила его за щиколотку. Это оказался всего лишь мальчишка лет восьми, который настиг под сутаной ботинок святого отца. Теперь он стоял рядом на четвереньках и гладил вновь обретенного друга. Котенок, понял священник. Мальчик нашел его.

И в этом завораживающем хороводе перетекающих друг в друга цветных миров святой отец внезапно увидел. Он увидел прекрасный храм с ослепительными витражами и взметнувшимся до небес бесконечным шпилем. Он увидел и услышал, как множится и ликует текущая в храм толпа людей, как безгранично уходят вширь и вверх витражи и своды небывалого храма. Вот вознеслась и заметалась под сводами тонкая отчаянная жалоба органного рожка, вот она утонула в поднявшейся от фундамента храма тяжелой и долгой басовой волне, вот грянул, вырастая из нее, обретая пространство и блаженство согласного звучания, ликующий хор. И взлетел над ним, увлекая к свету и бесконечной радости, пронзительно чистый и прекрасный одинокий голос. Это он ведет людей к свету истинной веры и спасения. Это он разит непобедимого тысячеглавого дракона людских суеверий и простительных слабостей. Он бьет и добивает — он, отец Александр из церкви Святой Троицы.

…Фонарь оказался менее прочен, чем можно было предположить. Зал осветился тусклой полосой от светящей в открытую дверь коридорной лампады. Мальчик брезгливо оттолкнул чужую ногу и пополз между кресел за пропавшим котенком.

Люди очнулись и все разом заспешили домой. Сначала они двигались в молчаливой панике, спотыкаясь о кресла и торопливо отталкивая друг друга. Потом сгрудились в узких дверях бесформенным комом. Кто-то визжал и жаловался, кто-то пихал других под бока или бил наотмашь по лицу — всем очень хотелось на улицу. И отцу Александру до смерти хотелось на улицу тоже. Он спешил узнать, остались ли еще на свете грубые мостовые, скрипучие тележки, простые неправедные лица. То, о чем никогда не мечтаешь и без чего так невыносима жизнь.

Узкая дверь всасывала людей — они падали, вставали и затем разбегались в разные стороны. А отец Александр, выбравшись из зала, стал искать еще одну дверь — в лабиринте темных коридоров и анфилад, в бесконечных закоулках пустых комнат с опрокинутыми стульями, скомканными халатами, летающими бумагами. Ага, кажется, сюда…

За этой дверью все оказалось в полном согласии с профессорским обещанием. На зеркальном полу, под зеркальным потолком, в четырех зеркальных стенах, тысячекратно отражаясь и заполняя все этажи мира, на простом топчане под голой лампой, закинув голову, приоткрыв рот и слегка похрапывая, мирно спал Настоящий Покупатель. Не найдя подходящих слов, отец Александр приподнял его за грудки и принялся молча, методично, безжалостно вытрясать из него душу. Безвольно мотая головой, Кузнечик вынес все это с ответным молчанием, а обретя наконец свободу, с гулким стуком рухнул навзничь, лениво перевернулся на бок и, натягивая на подбородок несуществующее одеяло, пробормотал что-то невнятное.

Скорее всего, турецкое ругательство.

⠀⠀

⠀⠀

№ 10–12

⠀⠀

Роджер Желязны

Музейный экспонат

Джей Смит был вынужден признать, что его искусство осталось не замеченным в суетном мире, и решил этот мир покинуть. Книга, заказанная им по почте за четыре долларе девяносто восемь центов и озаглавленная «Йога — ваш путь к свободе», вопреки ожиданиям, не помогла ему обрести свободу. Скорее наоборот — она заставила его ещё острее осознать свою принадлежность к роду человеческому, поскольку уменьшила возможность приобрести какую-нибудь пищу ровно на четыре доллара и девяносто восемь центов.

Сидя в позе «падмасана» и углубившись в созерцание собственного пупка, Смит предавался размышлениям о том, что его живот постепенно проваливается, с каждым днем все плотнее прирастает к