«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Я бы очень удивился.

— Прекрасный ответ! Вы же чувствуете, что здесь надо попрепираться, что полагается хоть какая-то дискуссия. Иначе мой отъезд не принесет вам никакой радости.

— Напротив. Я очень обрадуюсь.

— А это, — Профессор многозначительно поднял палец, — уже повод для дискуссии.

Он указал гостю на кресло около журнального столика и сам уселся напротив:

— Так что же вас так обрадует, святой отец?

— Мои прихожане перестанут исповедоваться мне в сожжении Рима, в соблазнении Вирсавии, в ограблении…

— Стойте, стойте, стойте! — Профессор испуганно округлил глаза и едва не выпрыгнул из кресла. — Да неужто вы намереваетесь нарушить тайну исповеди?

— А для кого это тайна? — запальчиво выкрикнул священник. — Не об этом ли в самых гнусных подробностях толкуют ваши маршруты? — Он подцепил пальцами стопку экскурсионных проспектов и с размаху шлепнул ею о стол вместе с четками.

Профессор сосредоточенно поморщился:

— Мне всегда казалось, что важен не только предмет исповеди, но и сам её факт. Одно дело — знать за человеком какой-нибудь там грех, другое — узнать, что именно о нем он проболтался в исповедальное окошко… Впрочем, боюсь, что мы с вами зашли в тупик. Хотя… — и тут он радостно щелкнул пальцами, — мы легко можем выкрутиться. Допустим, что, дожидаясь меня, вы просмотрели несколько маршрутов и хотите поделиться своими замечаниями. Ну, взять хотя бы…

— Фульвию Орестиллу! Безнравственная гетера, да к тому же язычница!

— И, заметьте, тонкая образованная женщина. Почитайте её письма к Цицерону. Сколько в них строгого изящества и неотразимого женского обаяния! А вот теперь ступайте и послушайте наших рыночных торговок. Даже в перебранке из-за места в ряду они научились вести себя, как истинные аристократки. Еще год назад вы могли себе такое представить?

— Фульвия не только писала письма.

— А все остальное ваши прихожанки умеют и без нее. Впрочем, что касается подразумеваемой вами житейской стороны, то мне показалось нелишним её несколько облагородить. Многие главы семейств мне за это очень признательны.

— Уж не те ли, что по вашей милости наслаждаются радостями жизни в мусульманском гареме?

Профессор рассмеялся и, пошарив на столе, подтолкнул к посетителю брошюрку, на обложке которой красовался смуглый человек в белоснежной чалме.

— Любопытно, как вы себе представляете эту услугу? Очень короткий маршрут, и совершенно безобидный. Могу рекомендовать даже вам. Посидите с полчасика на ковре с пиалой в руках, в то время как четыре ваши жены, ласковые и умиротворенные, дружно прядут верблюжью шерсть. Местные интеллектуалы усматривают здесь символ примирения противоречивых человеческих страстей.

— Вы и у детей примиряете страсти? Интересно бы узнать, что у них вы сочли нужным облагородить?

— Да, дети, дети… — Профессор трогательно улыбнулся. — Все они ужасно одинаковы. Ходят ко мне гладить кошку. Нет, вы только подумайте: экономят на мороженом и гладят кошку! Лет примерно двести назад одному мальчугану из добропорядочной немецкой семьи довелось целых двенадцать минут играть с котенком и пережить при этом неповторимый восторг. Через два месяца мальчик умер от дифтерита, но туда мы не водим. В маршруте только котенок — пушистый, глупый и удивительно ласковый. Хотите поиграть с котенком, святой отец? Такая очаровательная мордашка, глаз не оторвешь!

Священник закрыл лицо руками и замотал головой.

— Послушайте, Профессор, мне надоело играть в кошки-мышки. Я хочу говорить по существу.

— А чем же мы, по-вашему, занимаемся? — ответил Профессор несколько даже обиженно. — Вы же сами предлагаете темы. А я только и делаю, что добросовестно отвечаю на все ваши вопросы.

— Я хочу говорить о тех моих праведных прихожанах, что по вашей воле стали великими грешниками. Я хочу говорить о тех ваших клиентах, что ходят к вам безнаказанно грабить, убивать, мучить, предаваться самым низким, самым отвратительным страстям…

— Да пусть себе бедокурят в прошедшем времени. Пусть вкушают от съеденных плодов, благо за них уже воздано. А если у вас, святой отец, остаются какие-нибудь сомнения, то вспомните зверское убийство семьи почтальона как раз за две недели до того, как я приехал сюда, на остров, и открыл дело. И прикиньте на досуге, почему с тех пор здесь по этой части спокойно. Ведь смешно подумать: иному бедолаге только того и надо, что раз в неделю выпустить мозги судовому плотнику в марсельском кабаке. Отнимите у него этого плотника — кого завтра будете отпевать?

— Вы что же?.. — севшим голосом начал священник. — Вы знаете этого человека?

— Ну, во-первых, это не более, чем косвенные соображения. А во-вторых, у нас свои профессиональные секреты, не менее строгие, чем тайна исповеди. Я и так выболтал слишком много. — С этими словами Профессор встал, рассеянно почесал оголившийся живот и, застегнув рубашку, учтиво поклонился: — Рад был вашему визиту. Надеюсь увидеть вас среди своих клиентов. Приготовим что-нибудь на ваш вкус. Какого-нибудь великомученика.

— Я прошу у вас еще несколько минут, — проговорил священник, упорно оставаясь в кресле. — Что в этом шкафу?

— Помилуйте, с небес — и на грешную землю! Обычный шкаф для личных вешей. Вот так он отпирается…

Последовал поворот ключа.

— И можно полюбопытствовать, что там внутри?

— А так он запирается. — Щелкнул замок, и ключ исчез в кармане хозяина. — Повторяю: для личных вещей. Ничего интересного.

— Если послушать рыночных торговок, чьи манеры вы только что нахваливали, то души давно усопших вы тоже причисляете к своим личным вещам. — Священник язвительно улыбнулся. — Иначе как ваши клиенты проживают жизни давно умерших людей, с мельчайшими, самыми незначительными подробностями?

Профессор внимательно посмотрел на собеседника и понимающе кивнул:

— И отсюда неизбежно следует, что я битком набил шкаф душами покойничков и сдаю их напрокат… Только вот незадача. Насчет греховодников я с сатаной столковался бы. Но кто же мне помог с праведниками? Возьмите, к примеру, популярный здесь маршрут добродетельной матери семейства. Нет, здесь что-то не сходится! — Лицо Профессора изобразило озабоченность и сочувствие. Он замялся, словно на что-то решаясь. — Вот что, святой отец: хотите, я вам исповедуюсь? Впрочем, можете огласить эту тайну с кафедры — вам все равно никто не поверит. Я работаю строго по лицензии.

Он развернул и выложил на стол перед посетителем лист гербовой бумаги, усыпанный многочисленными подписями и печатями:

— Ознакомьтесь. Здесь перечислены все используемые мной средства. Гипноз, световые и шумовые эффекты. Иногда фармакология — совершенно безвредная и не вызывающая привыкания. Все это и создает иллюзию пребывания в чужой шкуре. Плюс, конечно, личный опыт клиента. В покоях Клеопатры он обнимает секретаршу шефа или