«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— В это и в самом деле трудно поверить.

— Конечно же, легче верить рыночным аристократкам. У них каждая вещь имеет простое и единственно возможное объяснение. Но что прикажете делать с образованной публикой? У нее другая точка зрения.

— Хронотрон?

— Вы хорошо подготовились. Так вот, если их послушать, то перед вами вовсе даже не шкаф, а квантово-динамический регулятор хронопсихических траекторий. Или как-нибудь наоборот, они в этих словах лучше меня разбираются. Я, видите ли, совмещаю поток сознания клиента с чьей-либо психодинамической траекторией из прошлого. Кстати, никаких противоречий. Живете себе чужой жизнью в чужом теле. Не производя в прошлом новых причин, кои могли бы породить несовместимые с настоящим следствия. Красиво, не правда ли? Я даже и не пытаюсь их переубедить.

Именно за этим священник и пришел. Он осторожно вдохнул и погладил пальцами четки. Когда он учился в монастырской школе, никто из задиристых сверстников его не боялся, несмотря на крепкие от природы кулаки: он не умел ударить первым и не умел добивать. Сегодня, сейчас, впервые в жизни он обязан сделать и то и другое.

— Если не возражаете, сын мой, остановимся на этой версии подробнее. Я недавно рылся в старой почте и нечаянно наткнулся на любопытную заметку в нашей местной газете. Оказывается, верховный суд метрополии еще год назад запретил любые хронодинамические исследования. Включая совмещение хронопсихических траекторий.

— Нате вам! А разве кто-нибудь и в самом деле построил хронотрон? — искренне удивился Профессор.

— Этот запрет можно было бы рассматривать как курьезное недоразумение, однако автор заметки очень доходчиво пишет о недавно доказанной принципиальной возможности построения хронотрона. Правда, жалуется на большие технические сложности… Поделитесь, сын мой, как вам удалось с ними справиться?

— Я смотрю, святой отец, вам очень уж не терпится меня отсюда выкурить.

— И теперь вы забрались подальше от столичных сыщиков и торопитесь набить карманы за счет своего дьявольского изобретения. Ваши клиенты малодушно молчат, но это не значит, что молчать будут все. Пожизненная каторга, сын мой, и не в чужой шкуре, а в своей собственной!

— Святой отец, в корыстных целях я предпочел бы воровать. У меня это ловко получалось бы, клянусь святыми мощами!

Тут Профессор подхватил со стола стопку маршрутов и пустил их разноцветным веером из руки в руку. Удивительные руки, подумал священник. Страшные. Любая вещь в них словно вспыхивает. И становится мертвой, когда эти руки её оставляют.

А Профессор тем временем сунул одну из книжечек в карман брюк и тут же вывернул его — совершенно пустым — наизнанку.

— Оп-на-а! А хотите, я вам еще фокусы покажу? — И он услужливо склонился над гостем, не торопясь приводить в порядок одежду.

— Откройте шкаф!

— Ну что за каприз, право слово! Охота вам глазеть на пару жестянок пива и ворох ненужных бумаг. Давайте лучше фокусы.

Медленно и торжественно свяшенник поднялся из кресла и простер руку в сторону шкафа:

— Немедленно откройте шкаф! Это — хронотрон!

— Ну, хорошо. Я вам его сейчас открою.

Покорно съежившись, Профессор направился к шкафу. Глаза его вдруг погасли. Он погладил дверцу шкафа, заправил вывернутый карман и, рассеянно в нем порывшись, извлек ключ. Прицелился к замку — и спрятал ключ обратно.

— Нет… Видите ли… Это небезопасно.

Теперь добивать, — понял священник.

— Хорошо, можете не трудиться. Объясните лишь, зачем шкафу для личных вещей понадобилось столько электричества?

Профессор безвольно опустил руки:

— Ваша взяла, святой отец! Придется складывать пожитки. Но скажите мне, к кому ваши прихожане пойдут теперь за запретными плодами? Вы же умеете только запрещать. Где погладить кошку, не рискуя подцепить стригущий лишай? Где несчастному заике произнести блестящую речь в парламенте? Где простому, зануженному семьей клерку просадить в карты миллион, не уморив голодом детишек? А известно ли вам, что самые ревностные ваши прихожанки ходят ко мне на раннехристианские богослужения в римских катакомбах? Вы хотите всего этого их лишить? И этому вы обещали обрадоваться? — Голос его сорвался.

— Они мне ничего не говорили…

— Вам исповедуются в грехах. А добродетели несут самому Богу. За что вы хотите их наказать?

И Профессор подавленно замолк.

Священник машинально расстегнул воротник и мешком опустился в кресло. Странная получилась победа: неожиданно легкая, но совсем безрадостная. Не этого он ждал, когда в гулкой пустоте утреннего храма, в стройном сумраке витражей молился о даровании победы едва ли не над князем тьмы.

Оказывается, побеждать очень просто. Надо перекричать там, где с тобой ищут общий язык. Надо видеть врага в том, в ком давно уже надлежало найти сподвижника. И надо ухитриться в слепоте своей не уразуметь главного. Кто, кроме Творца, мог даровать этому человеку столь великое прозрение? Мыслимо ли посягнуть на ход времени вопреки воле Создателя его?

Что ж, за подобные уроки полагается платить. И платить недешево.

— С отъездом можете не торопиться, — глухо сказал священник, сознавая, что каждое сказанное им сейчас слово ложится на его будущее тяжелой неснимаемой ношей. — Я напишу епископу. Если потребуется, добьюсь аудиенции. Суд обязан пересмотреть свое решение.

— Вы не знаете, на что идете. — Профессор окинул гостя недоверчивым взглядом. — У меня эти люди рано или поздно отнимут свободу, но это не самое страшное. У вас отнимут душу.

— Господь поможет нам выстоять. Мы вместе просмотрим маршруты и оставим только нравственно совершенные, каких у вас немало. Им не в чем будет вас упрекнуть. Нет ничего бессмысленнее огульных запретов — они должны это понять, и они поймут.

Профессор шагнул навстречу, и священник уловил его мимолетный взгляд — взгляд обрадованного ребенка, получившего подарок, о котором не смел и мечтать.

— Но к вам у меня единственная просьба, — продолжил священник, справляясь с волнением. — Вы сегодня же будете к мессе. И не только сегодня. Они пойдут за вами, они придут, они вернутся!

— Отец, считайте, что я уже в храме.

И тут со священником стряслось нелепое и досадное. Он вдруг откинулся в кресле и, глядя прямо в лицо Профессора немигающими широко раскрытыми глазами, забубнил как давно заученную молитву:

— Они должны понять, они должны, должны вернуться. Еще не поздно, ещё можно спастись. Ибо сказано: кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет. Душа должна светить своим светом, этого нигде не займешь. Они говорят: можно ли верить проповеднику, под которым проломилась кафедра? Да что они понимают! Я увидел знамение — и пришел. И теперь они вернутся. А кафедру я починил, три дня искал плотников, продал отцовские