60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Вместе с Родных они перешли сени. Комиссар резко распахнул дверь.

Скучавший у двери на табуретке автоматчик, кашлянув, встал смирно. Человек, который сидел, отворотясь к окну, у стола, сделал все, что от него зависело, чтобы не выдать своего волнения. Положив руку на стол — белую, в порядке содержимую руку, — он не то устало, не то недоуменно глядел на морозные узоры. Очень странная одежда, нечто вроде богатой пижамы из пестрой и теплой ткани, облекала его. Чрезвычайно точный пробор все еще держался в белокурых редких волосах; этот пробор медленно розовел сейчас. К вошедшим повернулось длинное, костлявое, выхоленное и высокомерное горбоносое лицо. Прямоугольные стекла пенсне блеснули красным. Тщательно отманикюренный палец, перерезанный черной меткой платинового, нарочито простого перстня, тревожно сгорбился на столешнице… И очень трудно сказать, что именно из этих человеческих черт, внезапно врезавшись в сознание Льва Николаевича, вдохновило его, внушило поступить так, как он поступил.

По странному наитию, Лев Жерве, даже еще не подойдя к столу, с полдороги бросил сухо и властно не по-немецки, а по-английски:

— Your name, captive?[52]

Сидевший за столом вздрогнул, как от удара. Он, очевидно, ожидал чего угодно, только не этого. Все, что он придумал сказать, все, что приготовил на случай, если эти канальи раздобудут у себя какого-нибудь типа, понимающего по-немецки, вихрем вылетело у него из головы. Опираясь на руки, он стал приподниматься, вглядываться в пришедшего с надеждой, еще не смеющей оформиться. Англичанин? И притом моряк? Здесь, среди русских лесов у партизан? Но тогда… Может быть, тогда еще не все потеряно?

Подбородок его задрожал. Торопливо, гораздо поспешнее, чем надлежало бы, он заговорил на совершенно таком же, как Жерве, заученном, но правильном английском языке:

— I'm general, sir… Lieutenant-general! I was bad wounded… I was relegated at the rear hospital… But my quality should be respected, sir!.. I hope what…[53]

— Я спрашиваю ваше имя! — не отвечая, повторил Жерве.

Пленный опустился на скамью, не отводя глаз от «англичанина».

— Но… Я — Кристоф Карл Дона-Шлодиен, сэр… Граф Дона-Шлодиен. Вы должны знать: мой дядя командовал в ту войну капером «Мёве». Я — действительно генерал-лейтенант; и я позволю себе надеяться…

Лев Николаевич, вместо ответа, повернулся к Родных.

— Товарищ комиссар, это — граф Дона-Шлодиен, генерал-лейтенант. Он принимает меня за англичанина… Пожалуй, лучше его не разубеждать… Алексей Иванович! Что с вами?

Алексей Родных неожиданно взялся рукой за горло. Всегда спокойное мягкое лицо его вспыхнуло; он впился на одну секунду в глаза пленного таким взглядом, что Жерве сделал невольное движение — удержать… «Алексей Иванович, дорогой…»

Но комиссар уже сам тяжелым усилием переломил себя. Он круто отвернулся от немца, сделал шаг в сторону, стал к нему спиною.

— Прошу, товарищ интендант. Ведите допрос, как считаете нужным. Я буду записывать, диктуйте… Как он себя вам назвал? Дона-Шлодиен? Очень хорошо; приказываю вам держать его имя в строжайшей тайне, пока он здесь в отряде. Да, от всех… Да, даже командиру отряда… Нельзя! Особенно ему… Пожалуйста, начинайте!..

Он сел к столу, раскрыл тетрадку, взял в руки карандаш и еще раз, видимо — не удержавшись, в упор взглянул на человека в нелепой полосатой пижаме.

— Вы работаете в газете, товарищ Жерве?! Так вот запишите: стоит!.. Я двадцать восемь лет был учителем здесь, по соседству, в деревне Ильжо. Учителем, да… А Иван Архипов — кузнецом… Теперь этой деревни нет. Она сожжена… вместе с населением. Так приказал командир немецкой дивизии. Его звали граф Дона-Шлодиен… Я за своих людей не поручусь… в данном случае…

———

Ночью летчик Зернов после долгой воркотни поднял свой несколько перетяжеленный «ПО-2» с Корповского озерного аэродрома. Жерве на этот раз поместился в задней кабине: ближнюю к летчику занимал «господин граф». Полет прошел вполне благополучно, и Геннадий Зернов в сильный снегопад посадил машину у себя дома.

В этот же час вернувшаяся с очередного задания Лиза Мигай, как всегда после разговора с Вариводой и Архиповым, постучалась к Алексею Ивановичу: помимо чисто военных, ей постоянно удавалось добывать и сведения, драгоценные для политического руководства.

Родных встретил ее, как обычно, приветливо, но показался ей несколько расстроенным или озабоченным. Он слушал ее менее внимательно, чем всегда; не так живо и даже, не дослушав до конца, встал и прошелся по избе.

— Да, да… Так-то, товарищ Мигай, так-то…

Это все было непривычно. Лиза не знала, что ей следует сказать.

Родных постоял у окна, поглядел в него, потом вернулся к девушке и неожиданно положил руку на ее гладко причесанную голову, слегка запрокинув ей лицо.

— Скажите мне вот что, Лиза, — проговорил он странным, незнакомым ей доселе голосом, смотря в ее глаза. — Помните, вы рассказывали мне как-то про лагерную подружку свою… про стрелка удивительного… Как ее? Марья? Марфа?

— Хрусталева? — удивилась этому началу Лиза. — Помню, Алексей Иванович. А что?

— Хрусталева она, говорите? — задумчиво переспросил комиссар. — А другой фамилии у нее не было?..

— У нее мама скрипачка; может быть, слыхали? Сильва Габель? Марфу иногда и так звали. А отец ее погиб в море, около Чукотки… А что?

Алексей Родных, ласково проведя по волосам девушки, отпустил, наконец, руку.

— Вот именно «что»! У вас, случаем, какой-нибудь карточки этой Марфушеньки вашей не сохранилось? Жаль! Так вот: взяли мы вчера в плен одного сукина сына: генерала-лейтенанта фашистского… Его с великим бережением перевозили раненого из Гатчины в Псков. Ранен он в грудь навылет. И знаете, кто это его так? Ваша эта Марфушка!.. Ранила командира фашистской дивизии, будучи у него в плену, из какой-то немыслимой мелкокалиберной винтовки и исчезла бесследно. Он так говорит! Но я этому не верю: замучили небось девчурку, негодяи… А за нами, за советскими людьми, ей — памятник! Этот дьявол мое Ильжо сжег, со всеми людьми… И она — за них отомстила. Комсомолка она была?. Так я и думал!

———

22 февраля 1942. Вне нумерации. Перекюля у Дудергофа.

«Мушилайн, сердечко мое!

Только два слова: меня страшно торопят. По-видимому, ты никогда не получишь писем за №№49-а, 49-б и 50. Их я послал тебе с Кристи Дона, когда он честь честью отбывал отсюда в тыл. Но бедняге Кристи колоссально не повезло на этот раз, и теперь уже — окончательно!