60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Подняв голову, Лев Николаевич вгляделся в сумрак. Там, на потолке, пыльными комочками висели три маленькие летучие мыши. Три! Метров десять — пятнадцать земляной толщи, и над ней, наверху — дремучий, глухой лес; снега, непролазье…

Лев Николаевич встал и, разминаясь, прошелся взад-вперед по своему необычайному обиталищу. Он потрогал холодный каменистый наждак стены, щекой ощутил на расстоянии сухой жар, текущий от раскорячившей ноги на полу чугунной печки. Рукав этой печурки был выведен куда-то прямо сквозь камень: корреспонденту военной газеты отвели без всяких просьб лучшее место; в других закоулках пещер глаз не раскрыть от пелены дыма.

Три последних дня у Жерве не было ни одного часа свободного. Его возили и водили на лыжах по соседним партизанским деревням и хуторкам. Две ночи ему довелось провести там, в Корпове, в избе, где пока что обитали командир отряда и Родных, которого все партизаны именовали комиссаром. По его приказу горбатая санитарочка Мигай передала Льву Жерве свои бесхитростные записи, всю историю отряда за шесть месяцев.

Льву Николаевичу повезло. Вернее сказать, Пубалт, по-видимому, хорошо знал, куда его направить… Маленький советский мирок вокруг него, еще теснее сжатый фашистским морем, чем «Лукоморский пятачок», жил, точно чудом, дерзко-самостоятельной жизнью… Правда, в феврале сорок второго года отряд Архипова был еще мал и слаб, недостаточно организован. Он, конечно, еще не мог вести тут, в глубоком тылу противника, боевую работу в значительных размерах… Но Жерве ясно чувствовал, что со временем из этого отряда вырастет нечто несравненно большее, нечто такое, что, вероятно, сделает его ядром могучего народного движения.

Жерве упорно думал над этим вопросом. Трое суток — ничтожный срок; но все же ему начинало казаться, что он что-то уже понимает. Может быть, дело в том, что именно здесь так удачно и счастливо сочетались с самого начала две великие струи партизанской войны — народное негодование и партийная воля. Воплощением великого гнева страны русской казался ему колхозный кузнец, беспартийный старый солдат Архипов. Воля партии сосредоточилась для него тут в личности школьного учителя Алексея Родных. С первого дня они оба поднялись на борьбу рука об руку. Разве этим не объясняется многое?

«Как закрепить навсегда эти мгновенные впечатления? — думал Жерве. — Как бы не ошибиться, не допустить неточности».

Торопясь, без связи, в разбивку, он записывал все, что вспоминалось: черты характеров, данные биографий, впечатления от местности, подслушанные слова, подмеченные факты…

«Архипов И. И., колхозный кузнец лет уже под пятьдесят, ростом невысок, сложен ладно, очень прям, —

торопливо писал Жерве мелким, округлым почерком. —

Движения быстры, порывисты: «Мимо пройдет, как жаром ожигает…» Угольно-черные глаза то и дело вспыхивают горячим блеском. Молодой фельдшер Браиловский сказал довольно метко: «Похож на Шакловитого в «Хованщине». Но снабженец отряда, старик уже, лужский бухгалтер Анастасий Фиников определил командира по-своему, и тоже очень точно: «Вон, глядите… полетел наш Шамиль!..» Что-то в этом крестьянском мастере есть нестерпимо жгучее и вместе легкое; внутренний хмель и пламя; напор большой, доныне еще не вполне раскрывшейся одаренности. Удивительно, как он жил, будучи деревенским кузнецом, как возился с нарядами и ордерами? О чем думал? Или у нас и на такой работе есть о чем помечтать огненной душе?

Смотрю на него и думаю о неисчерпаемом разнообразии национального типа русского человека, великоросса; о неизмеримой даровитости нашего народа. Почти уверен, что через год — два этот кузнец шагнет далеко; особенно, если им придется и дальше работать вместе — ему и Родных».

———

«Любопытно: в пещерах, где разместилось ядро отряда, живут три кошки; у одной — котята. Одну кто-то принес сюда, а две сами «ушли в партизаны». Ребята заботятся о кошках трогательно…»

———

«Родных, Алексей Иванович, родился в 1891 году, неподалеку, в деревне Ильжо; оттуда родом его мать, здешняя крестьянка. Отец сибиряк; женился в Петербурге, где работал на Обуховском заводе. Мать была текстильщицей, на макферсоновской Заневской мануфактуре. Когда мальчику было одиннадцать лет, его переехал собственный выезд владельца фабрики; сломана нога в тазовом суставе — искалечен на всю жизнь. Путь на завод для него был закрыт. На небольшое пособие, полученное по суду от фабриканта, мальчик сумел кончить городскую школу и даже учительскую семинарию. Отец его был убит девятого января; мать умерла от туберкулеза в 1910 г. Алексей Иванович с 1913 года — бессменный учитель сельской школы в деревне Ильжо, возле полустанка Фандерфлит. С 1919 года (октябрь) — член партии.

Алексей Иванович ростом почти таков, как и Архипов, но кажется как-то крупнее, вероятно от своей неторопливости. Странно: неторопливость! Он действительно никогда не торопится; но зачем ему торопиться, если он всегда успевает сделать все, что наметил? Очень похож на учителя; но военная форма, которую он теперь носит, сидит на нем так достойно, как она сидит только на посланных на армейскую работу старых большевиках: как влитая! Любопытно: на Ивана Игнатьевича бойцы смотрят с нескрываемым восхищением, но совершенно не стесняются его присутствия. Он идет или стоит на крыльце, а поодаль люди шумят, переругиваются, играют на гармошке.

При появлении Родных (я наблюдал это несколько раз) с его тихим, не архиповским, голосом, с улыбкой, которую хочется назвать даже чуть-чуть застенчивой, все смолкают и встают.

Официального звания комиссара Родных не имеет, но нет ни единого бойца, который именовал бы его иначе и в глаза, и за глаза…»

———

«Архипов буйно, страстно рвется к делу, к «работе», тяготится вынужденным бездействием. Копить силы — явно не в его натуре. Родных все время осторожно, но твердо осаживает его.

Вчера Иван Игнатьевич у себя в избе заспорил с Родных, разгорячился и вдруг, сорвав с головы новенькую, из немецких трофеев добытую серую мерлушковую папаху, швырнул ее на деревянный пол. «Эх, Алексей Иванович! Что ты меня на поводу держишь, как учеников в своей школе?.. Не допускаешь до настоящего дела… Мочи мне нет больше на это смотреть!»

Родных не нахмурился, не улыбнулся. Наклонясь, он поднял шапку и, отряхнув о колено, поставил ее на стол. «Те, кто нас с тобой, товарищ Архипов, не пускают сегодня, — негромко проговорил он, — завтра нам же прикажут в бой идти. И не в такой, о каком мы с тобой мечтаем, а посерьезнее, поважнее!.. Вот тогда я тебе