60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

«Известный писатель», в состоянии несколько смутном, пытался встать, цепляясь руками за борта и позабыв отстегнуть пряжки ремней, которыми был пристегнут к сиденью.

———

Самолет «приснежился» на небольшом лесном озерке в берегах сосновых и нарядных. Человек пять плечистых товарищей с автоматами поперек груди уже хлопотали вокруг. Одни помогали Зернову развернуть машину и отрулить под прикрытие натыканных в сугробы сосенок. Другие на ходу уже заглядывали внутрь самолета. Было заметно, что все это — дело и привычное, и вместе с тем — радостное: все были оживленны, довольны.

— А взрывчатка есть? — спрашивали у Зернова. — Товарищ лейтенант! Бикфорда привезли?

— Геннадий Власьевич, а йод не забыли? Ну, добро, а то он и вас живьем съест, и нас… Как кто? Медицина наша! Браиловский… Зверь, не человек!

Лев Николаевич, неуклюжий в непривычном комбинезоне и оленьих унтах, стоял посреди озера, не зная, на что смотреть, что запоминать в этих первых минутах встречи. Он потянул носом воздух. Да, права Ася: тут, в немецком тылу, в другом мире, пахло по-русски, по-родному: чистым свежим снегом, сосной, овчиной мало еще ношенных полушубков. Как это странно! И — больно!

Жерве оглядел партизан. «А пожилой народ все!» — подумалось ему при виде пышных бород большинства встречавших. Но как только один из них повернулся к нему лицом, на писателя прямо глянули из глубины мощного рыжеватого волосяного убранства глаза любопытные, живые и почти еще юношеские.

Человек этот вел себя и вообще непонятно. Идя по озеру, он огромным помелом заметал за рулящим к берегу самолетом следы его калошеобразных лыж.

— Извиняюсь, товарищ писатель! — проговорил он, приязненно улыбаясь, как только глаза их встретились. — По ногам бы не задеть! Девушки примету имеют: замуж долго не выйдете! Вот дожил до службы: иди, а след за собой, как Лиса Патрикеевна, хвостом заметай… Пролетит какой нечистик, увидит. Что, на бородку мою смотрите? Моя — от бедности: на бритвы у нас большой дефицит. А вы у старшего лейтенанта Вариводы полюбуйтесь. У того борода принципиальная, берлинская. Он слово такое дал: пока в Берлин не войдем, снимать не будет. Надолго ли к нам прибыли? Что ж так мало? Гостите: у нас тут тепло и не дует; погуляйте по воздуху — у нас что на курорте!

Все, что этот человек говорил, было так просто и обыденно весело, что Льву Николаевичу стало неловко за свои настроения. Вот тебе и смелый полет в тыл противника… Для него — полет, а для этого парня — жизнь изо дня в день, месяцами… Может быть — не на один год… И — «гуляйте по воздуху»!

Он хотел поддержать завязавшийся разговор, но остановился: от берега к нему торопливо двигалась еще одна маленькая фигурка. Совсем низкого роста и, видимо, горбатая, молодая женщина, тоже в полушубке и тоже с автоматом на ремне, шла навстречу, не отводя от прибывшего больших, издалека заметных, как будто чем-то удивленных глаз.

— Ой, товарищ Жерве, здравствуйте! — смущаясь, заулыбалась она уже за десяток шагов. — Ой, как же вас одного бросили? Ну, сейчас, сейчас, я вот только йод у Зернова возьму, и мы пойдем к начальнику штаба. Или, кажется, Алексей Иванович уже вернулся… Вам же отдохнуть, наверное, надо? Ой, может быть, вы в баню хотите?

Летчик Зернов, спрятав самолет в импровизированном укрытии, шел теперь тоже к Жерве.

— А! — закричал он, увидев девушку. — Я его проклятые йоды за пазухой вози, а он не удостаивает за ними сам являться?! На заместителях выезжает? Не дам! Приветствую, веселая царица Елисавет! Здравствуйте, Лизонька, дорогая! А где же именинник наш? Пятитысячный! Слышали, слышали! Конечно, привез: двадцать пачек, как уговор был. Но фрицы-то — крохоборы какие: пять тысяч, подумаешь! Да у Степы бородка одна в десяток не уложится!

Летчик и эта маленькая девушка так радостно улыбались друг другу, что сразу почувствовалось, какая большая и теплая боевая дружба соединяет всех этих людей. Жерве остро захотелось как-то тоже включиться в их дела, ощутить себя не только гостем…

— Да, кстати, — начал он и запнулся, не зная, какое слово лучше употребить. — У меня тут тоже есть передача… Товарищу Браиловскому его матушка просила вручить фуфайку, кажется… И лекарство от бессонницы…

Он не договорил: громкий хохот заглушил его слова. Смеялся партизан с помелом. Смеялся летчик Зернов. Даже милая девушка эта, всплеснув руками, озарила Жерве радостной улыбкой…

— А что? В чем дело, товарищи?

— Да нет же, товарищ писатель! Ха-ха-ха! Мы это — так, просто… Браиловскому — от бес-сон-ни-цы? Вот связные спасибо-то скажут: и так не добудиться. Ну, мы вам его сейчас из-под земли достанем; передайте уж лично ему… Очень оно будет кстати!..

Жерве ничего не понимал, но смеялся тоже. Партизаны долго не могли успокоиться, зато Зернов скоро нахмурился опять. Старательно попадая пимами в следы идущего впереди человека, он все оборачивался назад, в ту сторону, где, замаскированный искусственной сосновой рощицей, остался его «ПО-2».

— Смотри, Петрушин! — недовольно показывал он. — Ну, как же нет? Гляди. Вон конец оперения выглядывает. Вон, правее той вешки… А что ты на меня фыркаешь, милый друг? Что удивительного, если я и волнуюсь? Ты вот возьми свои ноги, отвинти и снеси в ломбард, чужим дядям на сохранение… И — не волнуйся! Сверху-то хорошо замаскировал? Ветром сеть не скинет?

Горбатая девушка ничего не говорила. Она только все с той же ясной улыбкой взглядывала на Льва Николаевича лучистыми глазами, и Жерве спрашивал себя, где и когда видел он уже это милое умное лицо на слабых плечах. Припомнить, однако, он ничего не мог.

Глава LVIII

«Мне отмщение…»

Около полуночи Лев Николаевич оторвался от своих записей. Он выпрямился и с удивлением огляделся: «Да не сон ли в конце концов все это?»

Перед ним желтел грубо сбитый из простых досок стол. На столе тускло горела керосиновая лампочка, судя по форме резервуара, добытая из железнодорожного стрелочного фонаря. Жерве признательно взглянул на эту лампочку: он уже знал — во всем подземном убежище было только два таких ярких источника света; один отдали ему.

Он повел глазами вокруг. Голые песчаниковые стены поблескивали мелкими кристалликами кварца. Дверь, сколоченная из таких же досок, как и стол, держалась не на железных,